Тесты

Тема

Общяя психология


Содержание


		6. ВЕЛИКИЙ ПАРЛАМЕНТ ИНСТИНКТОВ
   Как все в единство сплетено,
   Одно в другом воплощено!
   Гете
 
   Как мы видели в предыдущей главе, эволюционный  процесс  ритуализации
всегда создает новый, автономный инстинкт, который  вторгается  в  общую
систему всех остальных инстинктивных побуждений в  качестве  независимой
силы. Его действие, которое, как мы знаем, первоначально всегда  состоит
в передаче сообщения - в коммуникации, -  может  блокировать  пагубные
последствия агрессии уже тем, что делает возможным взаимопонимание соро-
дичей. Не только у людей ссоры часто возникают из-за того, что один оши-
бочно полагает, будто другой хочет причинить ему зло. Уже в этом состоит
чрезвычайная важность ритуала для нашей темы. Но кроме того  -  как  это
станет еще яснее на примере триумфального крика гусей, - новый  инстинкт
в качестве самостоятельного побуждения может приобрести такую мощь,  что
оказывается в состоянии успешно выступать против агрессии в Великом Пар-
ламенте Инстинктов. Чтобы объяснить, как действует ритуал, блокируя  аг-
рессию, но не ослабляя ее по существу и не мешая ей способствовать  сох-
ранению вида - о чем мы говорили в третьей главе, -  необходимо  сказать
кое-что о системе взаимодействий инстинктов вообще. Эта система  напоми-
нает парламент тем, что представляет собой  более  или  менее  целостную
систему взаимодействий между множеством независимых переменных, а  также
и тем, что ее истинно демократическая процедура произошла из  историчес-
кого опыта - и хотя не всегда приводит к полной гармонии, но создает, по
крайней мере, терпимые компромиссы между различными интересами.
   Что же такое отдельный инстинкт? К названиям, которые  часто  упот-
ребляются и в обыденной речи для обозначения различных инстинктивных по-
буждений, прилипло вредное наследие финалистического мышления.
   Финалист - в худом значении этого слова - это человек, который путает
вопрос почему? с вопросом зачем? , и в результате  полагает,  будто,
указав значение какой-либо функции для сохранения  вида,  он  уже  решил
проблему ее причинного возникновения. Легко  и  заманчиво  постулировать
наличие особого побуждения, или инстинкта, для  любой  функции,  которую
легко определить и важность которой для сохранения вида совершенно ясна,
как, скажем, питание, размножение или бегство. Как привычен оборот инс-
тинкт размножения! Только не надо себя уговаривать - как, к  сожалению,
делают многие исследователи, - будто эти слова объясняют соответствующее
явление. Понятия, соответствующие таким определениям,  ничуть  не  лучше
понятий флогистона или боязни пустоты (horior vacui), которые лишь
называют явления, но лживо притворяются, будто содержат их объяснение,
как сурово сказал Джон Дьюи. Поскольку мы в этой книге  стремимся  найти
причинные объяснения нарушениям функции одного из инстинктов - инстинкта
агрессии, - мы не можем ограничиться желанием выяснить лишь зачем  ну-
жен этот инстинкт, как это было в третьей главе.
   Нам необходимо понять его нормальные  причины,  чтобы  разобраться  в
причинах его нарушений и, по возможности, научиться устранять эти  нару-
шения.
   Активность организма, которую можно назвать по ее функции -  питание,
размножение или даже самосохранение, - конечно же, никогда не бывает ре-
зультатом лишь одной-единственной причины или  одного-единственного  по-
буждения. Поэтому ценность таких понятий, как инстинкт размножения или
инстинкт самосохранения, столь же ничтожна, сколько ничтожна  была  бы
ценность понятия некоей особой автомобильной силы, которое я мог бы  с
таким же правом ввести для объяснения того факта, что моя старая  добрая
машина все еще ездит. Но кто платит за ремонты, в результате которых это
возможно, - тому и в голову не придет поверить в эту мистическую силу:
   тут дело в ремонтах! Кто знаком с патологическими  нарушениями  врож-
денных механизмов поведения - эти механизмы мы и называем инстинктами, -
тот никогда не подумает, будто животными, и даже людьми,  руководят  ка-
кие-то направляющие факторы, которые постижимы лишь с точки  зрения  ко-
нечного результата, а причинному объяснению не поддаются и не  нуждаются
в нем.
   Поведение, единое с точки зрения  функции  -  например,  питание  или
размножение, - всегда бывает обусловлено очень  сложным  взаимодействием
очень многих физиологических причин. Изменчивость и Отбор,  конструкторы
эволюции, это взаимодействие изобрели  и  основательно  испытали  его.
Иногда все физиологические причины в нем  способны  взаимно  уравновеши-
ваться; иногда одна из них влияет на другую в большей мере, нежели  под-
вержена обратному влиянию с ее стороны; некоторые  из  них  сравнительно
независимы от общей системы взаимодействий и влияют на нее сильнее,  не-
жели она на них. Хорошим примером таких элементов, относительно  незави-
симых от целого, являются кости скелета.
   В  сфере  поведения  наследственные  координации,  или  инстинктивные
действия, являются элементами, явно независимыми от целого. Будучи столь
же неизменными по форме, как крепчайшие кости  скелета,  каждое  из  них
имеет свою особенную власть над всем организмом. Каждое  -  как  мы  уже
знаем - энергично требует слова, если ему пришлось долго молчать, и  вы-
нуждает животное или человека активно  искать  такую  ситуацию,  которая
стимулирует и заставляет произвести именно это инстинктивное действие, а
не какое-либо иное. Поэтому было бы большой ошибкой полагать, будто вся-
кое инстинктивное действие,  видосохраняющая  функция  которого  служит,
например, добыванию пищи, непременно должно быть обусловлено голодом. Мы
знаем по своим собакам, что они с величайшим азартом вынюхивают,  рыщут,
гоняют, хватают и рвут, когда вовсе не голодны; каждому  любителю  собак
известно, что азартного пса-охотника нельзя, к сожалению, отучить от его
страсти никакой кормежкой. То же справедливо в  отношении  инстинктивных
действий захвата добычи у кошек,  в  отношении  известных  промеров  у
скворцов, которые выполняются почти беспрерывно и совершенно  независимо
от того, насколько скворец голоден, - короче,  в  отношении  всех  малых
служителей сохранения вида, будь то бег, полет,  укус,  удар,  умывание,
рытье и т.п. Каждая наследственная координация обладает своей  собствен-
ной спонтанностью и вызывает свое собственное поисковое поведение.  Зна-
чит, эти малые частные побуждения совершенно независимы друг от друга? И
составляют мозаику, функциональная целостность которой возникает лишь  в
ходе эволюции? В некоторых крайних случаях это может быть  действительно
так; еще недавно такие особые случаи считались общим правилом. В  герои-
ческие времена сравнительной этологии так и считалось, что лишь одно по-
буждение всегда овладевает животным полностью  и  безраздельно.  Джулиан
Хаксли использовал красивое и меткое сравнение, которое я уже много  лет
цитирую в своих лекциях:
   он сказал, что человек или животное - это корабль, которым  командует
множество капитанов. У человека все эти командиры  могут  находиться  на
капитанском мостике одновременно, и каждый волен высказывать  свое  мне-
ние; иногда они приходят к  разумному  компромиссу,  который  предлагает
лучшее решение проблемы, нежели единичное мнение умнейшего  из  них;  но
иногда им не удается прийти к соглашению, и тогда корабль  остается  без
всякого разумного руководства. У животных, напротив, капитаны  придержи-
ваются уговора, что в любой момент лишь один из них имеет право быть  на
мостике, так что каждый должен уходить, как только наверх поднялся  дру-
гой. Последнее сравнение подкупающе точно описывает некоторые случаи по-
ведения животных в конфликтных ситуациях, и потому мы  тогда  проглядели
тот факт, что это лишь достаточно  редкие  особые  случаи.  Кроме  того,
простейшая форма взаимодействия между двумя соперничающими  побуждениями
проявляется именно в том, что одно из них попросту подавляется или  вык-
лючается другим; так что было вполне закономерно и правильно для  начала
придерживаться простейших явлений, легче всего поддающихся анализу, хотя
и не самых распространенных.
   В действительности между двумя побуждениями, способными меняться  не-
зависимо друг от друга, могут возникать любые  мыслимые  взаимодействия.
Одно из них может односторонне поддерживать и усиливать другое; оба  мо-
гут взаимно поддерживать друг друга; могут, не вступая в какое-либо вза-
имодействие, суммироваться в одном и том же поведенческом акте и,  нако-
нец, могут взаимно затормаживать друг друга. Кроме множества других вза-
имодействий, одно перечисление которых увело бы нас слишком далеко,  су-
ществует, наконец, и тот редкий особый случай, когда слабейшее на данный
момент из двух побуждений выключается более сильным, как в триггере, ра-
ботающем по принципу Все-или-Ничего. Лишь один этот случай соответствует
сравнению Хаксли, и лишь об одном-единственном побуждении можно сказать,
что оно, как правило, подавляет все остальные, - о побуждении к бегству.
Но даже и этот инстинкт достаточно часто находит себе хозяина.
   Обычные, частые,  многократно  используемые  дешевые  инстинктивные
действия, которые я выше назвал малыми  служителями  сохранения  вида,
часто находятся в распоряжении нескольких больших  инстинктов.  Прежде
всего действия перемещения - бег, полет, плавание и т.д., - но  также  и
другие действия, когда животное клюет, грызет, хватает и т.п.,  -  могут
служить и питанию, и размножению, и  бегству,  и  агрессии,  которые  мы
здесь назовем большими инстинктами. Поскольку они, таким образом, слу-
жат как бы инструментами различных систем высшего порядка и  подчиняются
им - прежде всего вышеупомянутой большой четверке - как источникам мо-
тивации, я назвал их в другой работе инструментальными действиями. Одна-
ко это вовсе не означает, что такие действия лишены собственной спонтан-
ности. Как раз наоборот, в соответствии с широко распространенным  прин-
ципом естественной экономии необходимо, чтобы, скажем, у волка или у со-
баки спонтанное возникновение элементарных побуждений - вынюхивать, рыс-
кать, гнать, хватать, рвать - было настроено приблизительно на те требо-
вания, какие предъявляет к ним голод  (в  естественных  условиях).  Если
исключить голод в качестве побуждения - с помощью  очень  простой  меры,
постоянно наполняя кормушку самой лакомой едой, - то  сразу  выясняется,
что животное нюхает, ищет след, бегает и гоняет почти так же,  как  и  в
том случае, когда вся эта деятельность необходима для удовлетворения по-
требности в пище. Но если собака очень голодна - она делает все это  из-
меримо активнее. Таким образом, хотя вышеназванные инструментальные инс-
тинкты имеют свою собственную спонтанность, но голод побуждает их к  еще
большей активности, чем они проявили бы сами по себе.
   Именно так: побуждение может быть побуждаемо!
   Такая подверженность спонтанных функций стимулам, идущим откуда-то со
стороны, - это в физиологии вовсе не исключение и не  новость.  Инстинк-
тивное действие является реакцией - в тех случаях, когда оно  следует  в
ответ на стимул какого-то внешнего раздражения или какого-то другого по-
буждения. Лишь при отсутствии таких стимулов оно  проявляет  собственную
спонтанность.
   Аналогичное явление уже давно известно для возбуждающих центров серд-
ца. Сердечное сокращение в норме вызывается  ритмичными  автоматическими
импульсами, которые вырабатывает так называемый синусно-предсердный узел
- орган, состоящий из высокоспециализированной мышечной ткани и располо-
женный у входа кровотока в предсердие. Чуть дальше по ходу кровотока,  у
перехода в желудочек, находится второй подобный орган - предсердно-желу-
дочковый узел, к которому от первого ведет пучок мышечных волокон, пере-
дающих возбуждение. Оба узла производят  импульсы,  способные  побуждать
желудочек к сокращениям. Синусный узел работает быстрее,  чем  предсерд-
но-желудочковый, поэтому последний, при нормальных условиях, никогда  не
оказывается в состоянии вести себя спонтанно: каждый раз, когда он  мед-
ленно собирается выстрелить свой возбуждающий импульс, он получает  тол-
чок от своего начальника и стреляет чуть раньше, чем  сделал  бы  это,
будучи предоставлен сам себе. Таким образом начальник навязывает под-
чиненному свой собственный рабочий ритм. Теперь проделаем  классический
эксперимент Станниуса и прервем связь  между  узлами,  перерезав  пучок,
проводящий возбуждение; таким образом мы освобождаем предсердно-желудоч-
ковый узел от тирании синусного, и при этом первый из них делает то, что
часто делают в таких случаях подчиненные, - перестает  работать  и  ждет
команды. Иными словами, сердце на какой-то момент замирает; это  издавна
называют пред-автоматической паузой. После короткого отдыха  предсерд-
но-желудочковый узел вдруг замечает, что он, собственно говоря, и  сам
прекрасно может выработать нужный стимул и через некоторое время послать
его в сердечную мышцу. Раньше до этого никогда не доходило,  потому  что
он всегда получал сзади толчок на какую-то долю секунды раньше.
   В таких же отношениях, как предсердно-желудочковый узел  с  синусным,
находится большинство инстинктивных действий  с  различными  источниками
мотиваций высших порядков. Здесь ситуация осложняется тем, что,  во-пер-
вых, очень часто, как в случае с инструментальными реакциями, один слуга
может иметь множество хозяев, а во-вторых - эти хозяева могут быть самой
разной природы. Это могут быть органы, автоматически и ритмично произво-
дящие возбуждение, как синусный узел; могут быть рецепторы, внутренние и
внешние, принимающие и передающие дальше - в форме импульсов - внешние и
внутренние раздражения, к которым относятся и  потребности  тканей,  как
голод, жажда или недостаток кислорода. Это, наконец, могут быть и железы
внутренней секреции, гормоны которых стимулируют совершенно определенные
нервные процессы. (Слово гормон происходит от греческого  орм&ш,  по-
буждаю.) Однако такая деятельность, руководимая некоей высшей инстанци-
ей, никогда не носит характер чистого рефлекса, т.е. вся система  инс-
тинктивных действий ведет себя не как машина, которая - если не нужна  -
сколь угодно долго стоит без дела и ждет, когда кто-нибудь  нажмет  на
кнопку. Она, скорее, похожа на лошадь: ей нужны поводья и  шпоры,  чтобы
подчиняться хозяину, но ее необходимо погонять ежедневно, чтобы избежать
проявлений избыточной энергии, которые при определенных  обстоятельствах
могут стать поистине опасными, как, например, в случае инстинкта внутри-
видовой агрессии, интересующем нас прежде всего.
   Как уже упоминалось, количество спонтанно  возникающих  инстинктивных
действий  всегда  приблизительно  соответствует  ожидаемой  потребности.
Иногда было бы целесообразно рассчитать  его  более  экономным  образом,
как, например, в случае с предсердно-желудочковым узлом, если он  произ-
водит больше импульсов, чем закупает у него синусный узел; при этом  у
людей с неврозами возникает печально известная экстрасистола,  т.е.  из-
лишнее сокращение желудочка, резко нарушающее нормальный сердечный ритм.
В других случаях постоянное перепроизводство может быть безвредно и даже
полезно. Если, скажем, собака бегает больше, чем ей необходимо для поис-
ка пищи, или лошадь безо всяких внешних причин встает на дыбы, скачет  и
лягается (движения бегства и защиты от хищников)  -  это  лишь  здоровая
тренировка и, следовательно, подготовка на крайний случай.
   Самое обильное перепроизводство  инструментальных  действий  должно
проявляться там, тае наименее предсказуемо, какое их количество потребу-
ется в каждом отдельном случае для  выполнения  видосохраняющей  функции
всей совокупности этих действий. Иногда охотящаяся кошка может быть  вы-
нуждена прождать у мышиной норки несколько часов, а в другой раз  ей  не
придется ни ждать, ни подкрадываться - удастся в резком прыжке  схватить
мышь, случайно пробегающую мимо. Однако - как нетрудно себе  представить
и как можно убедиться, наблюдая кошек в  естественной  обстановке,  -  в
среднем кошке приходится очень долго и терпеливо ждать и подкрадываться,
прежде чем она получит возможность  выполнить  заключительное  действие:
убить и съесть свою  добычу.  При  наблюдении  такой  последовательности
действий легко напрашивается неверная аналогия с целенаправленным  пове-
дением человека, и мы невольно склоняемся к предположению, что кошка вы-
полняет свои охотничьи действия только насыщения ради.
   Можно экспериментально доказать, что это не так. Лейхаузен давал кош-
ке-охотнице одну мышь за другой и наблюдал, в  какой  последовательности
выпадали отдельные действия поимки и поедания добычи. Прежде всего кошка
перестала есть, но убила еще несколько мышей и бросила их.
   Затем ей расхотелось убивать, но она продолжала  скрадывать  мышей  и
ловить их. Еще позже, когда истощились и действия ловли, подопытная кош-
ка еще не перестала выслеживать мышей и подкрадываться к ним, причем ин-
тересно, что она всегда выбирала тех, которые бегали на возможно большем
удалении от нее, в противоположном углу комнаты, и не обращала  внимания
на тех, что ползали у нее под самым носом.
   В этом исследовании легко подсчитать, сколько раз производится каждое
из упомянутых частичных действий, пока не исчерпается. Полученные  числа
находятся в очевидной связи со средней нормальной потребностью. Само со-
бой разумеется, что кошке приходится очень часто ждать в засаде и  подк-
радываться, прежде чем она вообще сможет подобраться к своей добыче нас-
только, что попытка поймать ее будет иметь хоть какой-то шанс на  успех.
Лишь после многих таких попыток добыча попадает в когти, и ее можно заг-
рызть, но это тоже не всегда получается с первого раза, так  что  должно
быть предусмотрено несколько смертельных укусов на каждую мышь,  которую
предстоит съесть.
   Таким образом, производится ли какое-то из частичных действий  только
по его собственному побуждению или по какому-либо  еще  -  и  по  какому
именно, - в сложном поведении подобного рода зависит от внешних условий,
определяющих спрос на каждое отдельное  действие.  Насколько  я  знаю,
впервые эту мысль четко высказал детский психиатр Рене Шпиц.  Он  наблю-
дал, что у грудных детей, получавших молоко в бутылочках, из которых оно
слишком легко высасывалось, после полного насыщения и отказа от этих бу-
тылочек оставался нерастраченный запас сосательных движений; им приходи-
лось отрабатывать его на какомнибудь замещающем  объекте.  Очень  похоже
обстоит дело с едой и добыванием пищи у гусей, когда их держат в  пруду,
где нет такого корма, который можно было бы доставать со дна. Если  кор-
мить гусей только на берегу, то рано или поздно можно будет увидеть, что
они ныряют вхолостую. Если же кормить их на берегу каким-нибудь зерном
до полного насыщения - пока не перестанут есть, - а затем бросить то  же
зерно в воду, птицы тотчас же начнут нырять и поедать поднятую  из  воды
пищу. Здесь можно сказать, что они едят, чтобы нырять. Можно  провести
и обратный эксперимент: долгое время давать гусям корм  только  на  пре-
дельной доступной им глубине, чтобы им приходилось доставать его, ныряя,
с большим трудом. Если кормить их таким образом до тех пор, пока они  не
перестанут есть, а затем дать им ту же пищу на берегу - они  съедят  еще
порядочное количество, и тем самым докажут, что и перед тем они ныряли,
чтобы есть.
   В результате, совершенно невозможно какое-либо обобщенное утверждение
по поводу того, какая из двух спонтанных мотивирующих инстанций побужда-
ет другую или доминирует над нею.
   До сих пор мы говорили о взаимодействии лишь таких частичных побужде-
ний, которые вместе выполняют какую-то общую функцию, в нашем примере  -
питание организма. Несколько иначе складываются отношения между источни-
ками побуждений, которые выполняют разные функции и потому принадлежат к
системам разных инстинктов. В этом случае правилом является не  взаимное
усиление или поддержка, а как бы  соперничество:  каждое  из  побуждений
хочет оказаться правым. Как впервые показал Эрих фон  Хольст,  уже  на
уровне мельчайших мышечных сокращений несколько стимулирующих  элементов
могут не только соперничать друг с другом, но - что важнее - за счет за-
кономерного взаимного влияния могут создавать разумный компромисс. Такое
влияние состоит - в самых общих чертах - в том, что каждый их двух эндо-
генных ритмов стремится навязать  другому  свою  собственную  частоту  и
удерживать его в постоянном фазовом сдвиге. То, что все нервные  клетки,
иннервирующие волокна какойлибо мышцы, всегда рациональным образом выст-
реливают свои импульсы в один и тот же момент, -  это  результат  такого
взаимного влияния. Если оно нарушается, то начинаются  фибриллярные  мы-
шечные спазмы, какие часто можно наблюдать при крайнем  нервном  утомле-
нии. На более высоком уровне интеграции при движении конечности - напри-
мер, рыбьего плавника - те же процессы приводят к рациональному  взаимо-
действию мьшц - антагонистов, которые попеременно двигают соответствую-
щие части тела в противоположных направлениях. Каждое  ритмичное  цикли-
ческое движение плавника, ноги или крыла, какие мы встречаем  при  любом
движении животных, - это работа антагонистов; не  только  мышц,  но  и
возбуждающих нервных центров. Эти движения всегда  являются  следствиями
конфликтов между независимыми и соперничающими источниками  импульсов,
энергии которых упорядочиваются и направляются к общему благу закономер-
ностями относительной координации, как назвал фон Хольст процесс  вза-
имного влияния, о котором идет речь.
   Итак, не война - всему начало, а, скорее, такой конфликт между  не-
зависимыми друг от друга источниками импульсов, который  создает  внутри
целостной структуры напряжения, работающие буквально как напряженная ар-
матура, придавая целому  прочность  и  устойчивость.  Это  относится  не
только к такой простой функции, как движение плавника,  на  которой  фон
Хольст открыл закономерности относительной координации; испытанные  пар-
ламентские правила вынуждают великое множество  источников  всевозможных
побуждений присоединять свои голоса к гармонии, служащей общему благу.
   В качестве простого примера нам могут здесь послужить движения  лице-
вой мускулатуры, которые можно наблюдать у собаки в конфликте между  по-
буждениями нападения и бегства. Эта мимика, которую принято называть уг-
рожающей, вообще появляется лишь в том случае, если тенденция к  нападе-
нию тормозится страхом, хотя бы малейшим.
   Если страха нет, то собака кусает безо всякой угрозы, с такой же спо-
койной физиономией, какая изображена в левом верхнем  углу  иллюстрации;
она выдает лишь небольшое напряжение, примерно такое же, с каким  собака
смотрит на только что принесенную миску с  едой.  Если  читатель  хорошо
знает собак, он может попытаться самостоятельно проинтерпретировать  вы-
ражения собачьей морды, изображенные на иллюстрации, прежде  чем  читать
дальше. Попробуйте представить себе  ситуацию,  в  которой  ваша  собака
состроит такую мину. А потом - второе упражнение - попытайтесь  предска-
зать, что она станет делать дальше.
 
 
 
 
   Для некоторых картинок я приведу решение сам. Я предположил  бы,  что
пес в середине верхнего ряда противостоит  примерно  равному  сопернику,
которого всерьез уважает, но не слишком боится; тот, как и он сам,  вряд
ли отважится напасть. В отношении их последующего поведения я бы сказал,
что они оба с минуту останутся в той же позе, затем медленно разойдутся,
сохраняя лицо, и наконец, на некотором расстоянии друг от  друга,  од-
новременно задерут заднюю лапу. Пес вверху справа  тоже  не  боится,  но
злее; встреча может протекать, как описано выше,  но  может  внезапно  и
шумно перейти в серьезную драку, особенно если второй проявит  хоть  ка-
кую-то неуверенность. Вдумчивый читатель - а  таков,  вероятно,  каждый,
кто дочитал книгу до этого места, - давно уже заметил, что собачьи порт-
реты размещены на иллюстрации в определенном  порядке:  агрессия  растет
слева направо, а страх - сверху вниз.
   Истолкование поведения и его предсказание легче всего в крайних  слу-
чаях; и конечно же, выражение, изображенное в правом нижнем углу, совер-
шенно однозначно. Такая ярость и такой страх могут одновременно  возник-
нуть в одном-единственном случае: собака противостоит ненавистному  вра-
гу, вызывающему у нее панический страх, и находящемуся совсем  рядом,  -
но по какой-то причине не может бежать. Я могу себе представить лишь две
ситуации, в которых это возможно: либо собака  механически  привязана  к
определенному месту - скажем, загнана в угол, попала в западню и т.п., -
либо это сука, которая защищает свой выводок от  приближающегося  врага.
Пожалуй, возможен еще такой романтический случай,  что  особенно  верный
пес защищает своего лежащего, тяжелобольного или раненого хозяина.
   Столь же ясно, что произойдет дальше: если враг, как бы он ни был по-
давляюще силен, приблизится еще хоть на шаг - последует отчаянное  напа-
дение, критическая реакция (Хедигер).
   Мой понимающий собак читатель сейчас проделал в точности то, что это-
логи - вслед за Н. Тинбергеном и Я. ван Йерселем - называют  мотивацион-
ным анализом. Этот процесс в принципе состоит из трех этапов, где инфор-
мация получается из трех источников. Во-первых, стараются по возможности
обнаружить всевозможные стимулы, заключенные в некоторой ситуации. Боит-
ся ли мой пес другого, а если да - как сильно? Ненавидит он его или  по-
читает как старого друга и вожака стаи?.. И так далее, и так далее.
   Во-вторых, стремятся разложить движение на составные части. На  нашей
иллюстрации с собаками видно, как тенденция бегства оттягивает  назад  и
книзу уши и углы рта, в то время как при агрессии приподнимается верхняя
губа и приоткрывается пасть - оба эти движения замысла являются подго-
товкой к укусу. Такие движения - и соответственно позы - хорошо поддают-
ся количественному анализу. Можно измерить их  амплитуду  и  утверждать,
что такая-то собака на столько-то миллиметров напугана и  на  столько-то
рассержена. После этого анализа движений следует третий этап:  подсчиты-
ваются те действия, которые следуют за выявленными движениями. Если вер-
но наше заключение, выведенное из анализа ситуаций и движений, что, ска-
жем, верхний правый пес только разъярен и вряд ли напуган, - за этим вы-
разительным движением почти всегда должно следовать нападение, а бегство
почти никогда.
   Если верно, что у собаки, помещенной в  центре  (рис.  е),  ярость  и
страх смешаны примерно поровну, то за такой мимикой примерно в  половине
случаев должно следовать нападение, а в половине - бегство. Тинберген  и
его сотрудники провели огромное количество таких мотивационных  анализов
на подходящих объектах, прежде всего на угрожающих движениях чаек; соот-
ветствие утверждений, полученных из трех названных выше источников,  до-
казало правильность выводов на обширнейшем статистическом материале.
 
 
   Когда молодым студентам, хорошо знающим животных,  начинают  препода-
вать технику мотивационного анализа, они часто бывают разочарованы: тру-
доемкая работа, долгие статистические расчеты в итоге  приводят  лишь  к
тому, что и так давно уже знает каждый разумный человек, умеющий  видеть
и знающий своих животных.
   Однако видение и доказанное знание - это разные  вещи;  именно  здесь
проходит граница между искусством и  наукой.  Ученого,  ищущего  доказа-
тельств, великий  ясновидец  слишком  легко  считает  несчастнейшим  из
смертных - и наоборот, использование непосредственного восприятия в ка-
честве источника познания кажется ученому-аналитику в высшей степени по-
дозрительным. В исследовании поведения существует даже школа -  ортодок-
сальный американский бихевиоризм, - которая всерьез  пытается  исключить
из своей методики непосредственное наблюдение животных. Право же,  стоит
потрудиться ради того, чтобы доказать незрячим, но разумным людям  все
то, что мы увидели; доказать так, чтобы им пришлось поверить, чтобы каж-
дый поверил!
   С другой стороны, статистический анализ может обратить наше  внимание
на несоответствия, до сих пор ускользавшие от нашего образного  восприя-
тия. Оно устроено так, что раскрывает закономерности и потому всегда все
видит более красивым и правильным, чем на самом деле.
   Решение проблемы, предлагаемое нам восприятием, часто носит  характер
хотя и очень элегантной, но слишком уж  упрощенной  рабочей  гипотезы.
Как раз в случае исследования мотиваций  рациональному  анализу  нередко
удается придраться к образному восприятию и уличить его в ошибках.
   В большей части всех проведенных до сих  пор  мотивационных  анализов
исследовались поведенческие акты, в которых принимают участие  лишь  два
взаимно соперничающих инстинкта, причем, как правило,  два  из  большой
четверки (голод, любовь, бегство и агрессия). При  изучении  конфликтов
между побуждениями, сознательный выбор простейших по возможности случаев
вполне оправдывается нынешним скромным уровнем наших знаний.  Точно  так
же правы были классики этологии, когда ограничивались лишь теми  случая-
ми, в которых животное находится под влиянием  одного-единственного  по-
буждения. Но мы должны ясно понимать, что поведение, определяемое только
двумя компонентами побуждений, - это поистине редкость; оно  встречается
лишь немногим чаще, чем такое, которое вызывается только одним  инстинк-
том, действующим без всяких помех.
   Поэтому, при поисках подходящего объекта для образцово точного  моти-
вационного анализа правильно поступает тот, кто  выбирает  поведение,  о
котором с некоторой достоверностью известно, что в нем принимают участие
только два инстинкта одинакового веса. Иногда для этого можно  использо-
вать технический трюк, как это сделала моя сотрудница Хельга Фишер, про-
водя мотивационный анализ угрозы у серых гусей. Оказалось, что на родном
озере наших гусей, Эсс-зее, взаимодействие агрессии и бегства  в  чистом
виде изучать невозможно, так как  в  выразительных  движениях  птиц  там
высказывается слишком много  других  мотиваций,  прежде  всего  сексу-
альных. Но несколько случайных наблюдений  показали,  что  голос  сексу-
альности почти совсем замолкает, если гуси находятся в незнакомом месте.
Тогда они ведут себя примерно так же, как перелетная стая в  пути:  дер-
жатся гораздо теснее, становятся гораздо пугливее, и в своих  социальных
конфликтах позволяют наблюдать проявления обоих исследуемых инстинктов в
более чистых формах. Учитывая все это, Фишер с помощью дрессировки  кор-
мом сумела научить наших гусей по приказу выходить на  чужую  для  них
местность, которую она выбирала за оградой Института, и пастись там. За-
тем из гусей, каждый из которых, разумеется, известен по сочетанию  раз-
ноцветных колец, выбирался какой-то один - как правило, гусак, - и в те-
чение долгого времени наблюдались его агрессивные столкновения с товари-
щами по стаду, причем регистрировались все замеченные выразительные дви-
жения угрозы. А поскольку из предыдущих многолетних наблюдений  за  этим
стадом были во всех подробностях  известны  отношения  между  отдельными
птицами в смысле иерархии и силы - особенно среди старых гусаков высоких
рангов, - здесь представлялась особенно хорошая возможность точного ана-
лиза ситуаций. Анализ движений и регистрация последующего поведения про-
исходили следующим образом. Хельга Фишер постоянно имела при себе приве-
денную здесь таблицу образцов, которую составил художник нашего Инсти-
тута Герман Кахер на основании точно запротоколированных случаев угрозы,
так что в каждом конкретном случае  ей  приходилось  лишь  продиктовать:
Макс сделал D Гермесу, который пасся и  медленно  приближался  к  нему;
Гермес ответил Е, на что Макс ответил F''. Серия  иллюстраций  приводит
настолько тонкие различия угрожающих жестов, что лишь  в  исключительных
случаях приходилось обозначать замеченную позу как  D-Е  или  К-L,  если
нужно было описать промежуточную форму.
 
 
 
   Даже при этих условиях, почти идеальных для  чистой  культуры  двух
мотиваций, иногда появлялись движения,  которые  нельзя  было  объяснить
только взаимодействием этих двух побуждений. Про угрожающие движения А и
В, когда шея вытянута вперед и вверх, мы знаем, что  на  оба  побуждения
накладывается независимое третье - стремление к охранному  наблюдению  с
поднятой головой. Различия между рядами А - С и D - F, в каждом из кото-
рых представлено возрастание слева направо социального  страха  на  фоне
примерно равной агрессивности, состоит, по-видимому, лишь в  разной  ин-
тенсивности обоих побуждений.
   Напротив, в отношении форм М-О совершенно ясно, что в  них  принимает
участие еще какая-то мотивация, природа которой пока не выяснена.
   Как уже сказано, отыскивать в качестве объектов мотивационного анали-
за такие случаи, ще принимают участие только два источника побуждений, -
это, безусловно, правильная стратегия исследований. Однако даже при  та-
ких благоприятных условиях необходимо внимательно и постоянно  высматри-
вать элементы движений, которые  нельзя  объяснить  лишь  соперничеством
этих двух побуждений.
   Перед началом любого такого анализа нужно ответить на первый и основ-
ной вопрос: сколько мотиваций принимают участие в данном действии и  ка-
кие именно. Для решения этой задачи многие ученые, как например П.  Вип-
кема, в последнее время с успехом  применяли  точные  методы  факторного
анализа.
 
 
   Изящный пример мотивационного анализа, в котором с самого начала нуж-
но было принимать в расчет три главных компонента, представила  в  своей
докторской диссертации моя ученица Беатриса Элерт. Предметом  исследова-
ния было поведение некоторых цихлид при встрече двух незнакомых  особей.
Выбирались такие виды, у которых самцы и самки почти не отличаются внеш-
не, и именно поэтому два  незнакомца  всегда  реагируют  друг  на  друга
действиями, которые мотивируются одновременно бегством, агрессией и сек-
суальностью. У этих рыб движения, обусловленные каждым отдельным  источ-
ником мотивации, различаются особенно легко, потому что даже  при  самой
малой интенсивности их характеризует разная ориентация  в  пространстве.
Все сексуально мотивированные действия - копание ямки под гнездо, очист-
ка гнезда, само выметывание икры и ее осеменение - направлены в  сторону
дна; все движения бегства, даже малейшие намеки на них, направлены прочь
от противника и, большей частью, одновременно к поверхности воды, а  все
движения агрессии - за исключением некоторых угрожающих движений, в  ка-
кой-то степени отягощенных бегством, - ориентированы в  обратном  нап-
равлении. Если знать эти общие правила и вдобавок специальную  мотивацию
некоторых ритуализованных выразительных движений, то у  этих  рыб  можно
очень точно установить соотношение, в котором находятся  названные  инс-
тинкты, определяя их поведение в данный момент. Здесь помогает еще и то,
что многие из них в сексуальном, агрессивном  или  боязливом  настроении
наряжаются в разные характерные цвета.
   Этот мотивационный анализ дал неожиданный побочный результат -  Беат-
риса Элерт открыла механизм взаимного распознавания полов, который  име-
ется, конечно, не только у этих рыб, но и у очень многих  других  позво-
ночных. У исследованных рыб самка и самец не только внешне  похожи  друг
на друга; их движения, даже при половом акте - при выметывании икры и ее
осеменении - совпадают до мельчайших деталей. Поэтому до  сих  пор  было
совершенно загадочно, что же в поведении этих  животных  препятствует  у
них возникновению однополых пар. К важнейшим требованиям, какие предъяв-
ляются наблюдательности этолога, относится и то, что он должен заметить,
если какое-либо широко распространенное действие у определенного  живот-
ного, или группы животных, не встречается.
   Например, у птиц и у рептилий отсутствует координация широкого откры-
вания пасти с одновременным глубоким вдохом - то, что мы называем  зево-
той, - и это таксономически важный факт, которого никто до  Хейнрота  не
заметил. Можно привести и другие подобные примеры.
 
 
   Поэтому открытие, что разнополые пары у  цихлид  возникают  благодаря
отсутствию одних элементов поведения у самцов и других у самок - это по-
истине шедевр точного наблюдения. У рыб, о которых идет  речь,  сочетае-
мость трех главных инстинктов - агрессии, бегства и  сексуальности  -  у
самцов и у самок различна: у самцов не бывает смеси мотиваций бегства  и
сексуальности. Если самец хоть чуточку боится своего  партнера,  то  его
сексуальность выключается полностью. У самок  то  же  соотношение  между
сексуальностью и агрессивностью: если дама не настолько уважает своего
партнера, чтобы ее агрессивность была полностью подавлена, она  попросту
не в состоянии проявить по отношению к  нему  сексуальную  реакцию.  Она
превращается в Брунгильду и нападает на него тем яростнее, чем более го-
това была бы к сексуальной реакции, т.е. чем ближе она к  икрометанию  в
смысле состояния овариев и уровня выделения гормонов. У самца, напротив,
агрессия прекрасно уживается с сексуальностью: он может грубейшим  обра-
зом нападать на свою невесту, гонять ее по всему аквариуму, но при  этом
демонстрирует и чисто  сексуальные  движения,  и  все  смешанные,  какие
только можно себе представить. Самка может очень бояться  самца,  но  ее
сексуально мотивированных действий это не подавляет. Она может совершен-
но всерьез удирать от самца, но при каждой передышке, какую дает ей этот
грубиян, будет  выполнять  сексуально-мотивированные  брачные  движения.
Именно такие смешанные формы действий, обусловленные бегством  и  сексу-
альностью, превратились посредством ритуализации в те широко распростра-
ненные церемонии, которые принято называть чопорным поведением и кото-
рые имеют совершенно определенный смысл.
   Из-за различных соотношений сочетаемости между тремя источниками  по-
буждений у разных полов, самец может спариваться только с партнером низ-
шего ранга, которого он может запугать, а самка - наоборот - лишь с пар-
тнером высшего ранга, который может запугать ее; тем самым описанный ме-
ханизм поведения обеспечивает создание разнополых пар. В различных вари-
антах, видоизмененный различными процессами  ритуализации,  этот  способ
распознавания пола играет важную роль у очень многих позвоночных, вплоть
до человека. В то же время это впечатляющий пример того,  какие  задачи,
необходимые для сохранения вида, может выполнять агрессия в  гармоничном
взаимодействии с другими мотивациями. В 3-й главе мы еще не могли  гово-
рить об этом, поскольку недостаточно знали о парламентской  борьбе  инс-
тинктов. Кроме того, мы видим на этом примере, насколько различны  могут
быть соотношения главных инстинктов даже у самца и самки одного и того
же вида: два мотива, которые у одного пола практические не  мешают  друг
другу и сочетаются в любых соотношениях, у другого  взаимно  выключаются
по принципу триггера.
   Как уже пояснялось, большая четверка отнюдь  не  всегда  поставляет
главную мотивацию поведения животного, а тем более человека. И совершен-
но неправильно полагать, будто между одним из  главных,  древних  инс-
тинктов и более специальным, эволюционно более молодым инстинктом всегда
существует отношение доминирования, в том смысле, что второй выключается
первым. Механизмы поведения, которые, вне всяких сомнений, возникли со-
всем недавно - например, социальные инстинкты у общественных  животных,
обеспечивающие постоянное сохранение стаи, - у  многих  видов  подчиняют
отдельную особь настолько, что при  определенных  обстоятельствах  могут
заглушить все остальные побуждения. Овцы, прыгающие в пропасть за  вожа-
ком-бараном, вошли в пословицу! Серый гусь, отставший  от  стаи,  делает
все возможное, чтобы вновь ее обрести, и стадный инстинкт может даже пе-
ресилить стремление к бегству; дикие серые гуси неоднократно присоединя-
лись к нашим прирученным - в непосредственной близости к людскому  жилью
- и оставались!. Кто знает, насколько пугливы дикие гуси, тому эти  слу-
чаи дадут представление о силе их стадного инстинкта. То же справедли-
во для очень многих общественных животных вплоть до шимпанзе, о  которых
Йеркс справедливо заметил: Один шимпанзе - вообще не шимпанзе.
   Даже те инстинкты, которые только что (с точки  зрения  филогенеза)
приобрели самостоятельность через ритуализацию и, как я постарался пока-
зать в предыдущей главе, получили место и  голос  в  Великом  Парламенте
Инстинктов в качестве самых молодых депутатов,  -  даже  они  при  соот-
ветствующих обстоятельствах могут заглушить всех своих оппонентов  точно
так же, как Голод и Любовь. В триумфальном крике гусей мы увидим церемо-
нию, которая управляет жизнью этих птиц больше, чем  любой  другой  инс-
тинкт. С другой стороны, разумеется, существует сколько угодно  ритуали-
зованных действий, которые еще едва обособились от  своего  неритуализо-
ванного прототипа; их скромное влияние на общее поведение состоит лишь в
том, что желательная для них координация движений - как  мы  видели  в
случае натравливания у огарей - становится в  какой-то  мере  предпочти-
тельной и используется чаще, чем другие, тоже возможные формы.
   Сильный или слабый голос имеет ритуализованное действие  в  общем
концерте инстинктов - оно во всех случаях чрезвычайно  затрудняет  любой
мотивационный анализ, потому что может симулировать поведение,  вытекаю-
щее из нескольких независимых побуждений. В предыдущей главе мы  говори-
ли, что ритуализованное действие, сплавленное в  некоторую  общность  из
различных компонентов, копирует форму последовательности движений, кото-
рая не является наследственно закрепленной и часто возникает из конфлик-
та нескольких побуждений, как это видно на примере натравливания уток. А
поскольку, как уже говорилось там же, копия и оригинал по большей  части
накладываются друг на друга в одном и том же  движении,  то  чрезвычайно
трудно разобраться, сколько же в нем от копии, а сколько  от  оригинала.
Только когда один из первоначально независимых компонентов оказывается в
противоречии с ритуально закрепленной координацией, - как направление на
врага, которому адресована угроза в случае натравливания, - тогда ста-
новится явным участие новых независимых переменных.
   Танец зигзага у самцов колюшки, на котором Ян  ван  Йерсель  провел
самый первый эксперимент мотивационного анализа, служит прекрасным  при-
мером того, как совсем слабый ритуал может вкрасться в  конфликт  двух
главных инстинктов в качестве едва заметной третьей величины. Ван-Йер-
сель заметил, что замечательный танец зигзага, который половозрелые сам-
цы, имеющие свой участок,
 
   1 1 1
 
   исполняют перед каждой проплывающей мимо самкой, и который поэтому до
тех пор считался просто ухаживанием, - от случая к случаю выглядит со-
вершенно по-разному. Оказалось, что иногда сильнее  подчеркнут  зиг  в
сторону самки, а иногда заг прочь от нее. Если это последнее  движение
очень явственно, то становится очевидным, что заг направлен в  сторону
гнезда. В одном из предельных случаев самец при виде плывущей мимо самки
быстро подплывает к ней, тормозит, разворачивается - особенно если самка
тотчас поставит ему свое распухшее брюшко - и плывет  назад  к  входу  в
гнездо, которое затем показывает самке посредством определенной  церемо-
нии (ложась плоско на бок). В другом предельном случае, особенно  частом
если самка еще не совсем готова к нересту, за первым зигом  вообще  не
следует никакого зага, а вместо того - нападение на самку.
   Из этих наблюдений ван Йерсель правильно заключил, что зиг в сторо-
ну самки мотивируется агрессивным инстинктом, а заг в сторону гнезда -
сексуальным; и ему удалось экспериментально доказать правильность  этого
заключения. Он изобрел методы, с помощью которых мог точно измерять силу
агрессивного и сексуального инстинктов у каждого  данного  самца.  Самцу
предлагались макеты соперника стандартизованных размеров и регистрирова-
лась интенсивность и продолжительность боевой реакции.
   Сексуальный инстинкт измерялся с помощью макетов самки, которые  вне-
запно убирались через определенное время.
   В этих случаях самец разряжает внезапно заблокированный сексуальный
инстинкт, совершая действия ухаживания  за  потомством,  т.е.  обмахивая
плавниками как бы икру или мальков в гнезде; и  продолжительность  этого
заменяющего обмахивания дает надежную меру сексуальной мотивации.  Ван
Йерсель научился предсказывать по результатам таких измерений, как будет
выглядеть танец зигзага у данного самца, - и  наоборот,  по  наблюдаемой
форме танца заранее оценивать соотношения обоих инстинктов и  результаты
будущих измерений.
   Но кроме обоих главных побуждений, определяющих движения самца колюш-
ки в общих чертах, - на них оказывает влияние еще какое-то третье,  хоть
и более слабое.
 
 
   Это знаток ритуализованного поведения  заподозрит  сразу  же,  увидев
ритмическую правильность смены зигов и загов. Попеременное  преобла-
дание одного из двух противоречивых побуждений вряд ли может привести  к
столь регулярной смене направлений, если здесь не вступает в игру новая,
ритуализованная координация. Без нее короткие рывки в разных направлени-
ях следуют друг за другом с типичной случайностью, как это бывает у  лю-
дей в состоянии крайней растерянности. Ритуализованное движение,  напро-
тив, всегда имеет тенденцию к ритмическому повторению в точности  одина-
ковых элементов. Мы говорили об этом в связи с действенностью сигнала.
   Подозрение, что здесь замешана ритуализация, превращается  в  уверен-
ность, когда мы видим, как танцующий самец при своих загах  временами,
кажется, совершенно забывает, что они сексуально мотивированы  и  должны
указывать точно на гнездо. Вместо этого он  рисует  вокруг  самки  очень
красивый и правильный зубчатый венец, в котором каждый  зиг  направлен
точно в сторону самки, а каждый заг - точно от нее.  Как  ни  очевидна
относительная слабость новой координации движений,  стремящейся  превра-
тить зиги и заги в ритмический зигзаг, - она может, однако, решаю-
щим образом определить регулярность  последовательных  проявлений  обеих
главных мотиваций.
   Вторая важная функция,  которую  ритуализованная  координация  может,
очевидно, выполнять, даже будучи очень слабой в других отношениях, - это
изменение направления неритуализованных движений, лежавших в основе  ри-
туала и происходивших из других побуждений. Примеры этого мы уже  видели
при обсуждении классического образца ритуала, а именно - при натравлива-
нии селезня уткой.
 
 
 
   

Обращение

Дамы и господа! Электронные книги представленные в библиотеке, предназначены только для ознакомления.Качественные электронные и бумажные книги можно приобрести в специализированных электронных библиотеках и книжных магазинах. Если Вы обладаете правами на какой-либо текст и не согласны с его размещением на сайте, пожалуйста, напишите нам.

Меню

Меню

Меню

Книги о ремонте

Полезные советы