Тесты

Тема

Общяя психология


Содержание


		12. ПРОПОВЕДЬ СМИРЕНИЯ
 
   Рубанок не проходит здесь -
   В доске сучки торчат везде -
   Твоя то спесь.
   И ты всегда-всегда
   Гарцуешь у нее в узде.
 
   Христиан Моргенштерн
 
 
   Все, что содержится в предыдущих одиннадцати главах,  -  это  научное
естествознание. Приведенные факты достаточно  проверены,  насколько  это
вообще можно утверждать в отношении результатов такой молодой науки, как
сравнительная этология. Однако теперь мы оставим изложение того, что вы-
явилось в наблюдениях и в экспериментах с агрессивным поведением  живот-
ных, и обратимся к вопросу: можно ли из всего этого  извлечь  что-нибудь
применимое к человеку, полезное для предотвращения тех опасностей, кото-
рые вырастают из его собственного агрессивного инстинкта.
   Есть люди, которые уже в самом этом вопросе  усматривают  оскорбление
рода людского. Человеку слишком хочется видеть себя центром  мироздания;
чем-то таким, что по самой своей сути не принадлежит остальной  природе,
а противостоит ей как нечто иное и высшее. Упорствовать в этом заблужде-
нии - для многих людей потребность. Они остаются глухи к  мудрейшему  из
наказов, какие когда-либо давал им мудрец, - к  призыву  познай  себя;
это слова Хилона, хотя обычно их приписывают Сократу. Что же мешает  лю-
дям прислушаться к ним?
   Есть три препятствия тому, усиленные могучими эмоциями. Первое из них
легко устранимо у каждого разумного человека; второе, при всей  его  па-
губности, все же заслуживает уважения; третье понятно в  свете  духовной
эволюции - и потому его можно простить, но с  ним  управиться,  пожалуй,
труднее всего на свете. И все они неразрывно связаны и переплетены с тем
человеческим пороком, о котором древняя мудрость гласит, что  он  шагает
впереди падения, - с гордыней. Я хочу прежде  всего  показать  эти  пре-
пятствия, одно за другим; показать, каким образом они  вредят.  А  затем
постараюсь по мере сил способствовать их устранению.
   Первое препятствие - самое примитивное. Оно мешает самопознанию чело-
века тем, что запрещает ему увидеть историю собственного  возникновения.
Эмоциональная окраска и упрямая сила такого запрета парадоксальным обра-
зом возникают из-за  того,  что  мы  очень  похожи  на  наших  ближайших
родственников. Людей было бы легче убедить в их происхождении,  если  бы
они не были знакомы с шимпанзе. Неумолимые законы  образного  восприятия
не позволяют нам видеть в обезьяне - особенно в шимпанзе - просто живот-
ное, как все другие, а заставляют разглядеть в ее физиономии  человечес-
кое лицо. В таком аспекте шимпанзе, измеренный человеческой меркой,  ка-
жется чем-то ужасным, дьявольской карикатурой на нас.  Уже  с  гориллой,
отстоящей от нас несколько дальше в смысле родства, и  уж  тем  более  с
орангутангом, мы испытываем меньшие трудности. Лица стариков - причудли-
вые дьявольские маски - мы воспринимаем вполне серьезно  и  иногда  даже
находим в них какую-то красоту. С шимпанзе это совершенно невозможно. Он
выглядит неотразимо смешно, но при этом настолько  вульгарно,  настолько
отталкивающе, - таким может быть лишь совершенно  опустившийся  человек.
Это субъективное впечатление не так уж ошибочно: есть основания  предпо-
лагать, что общие предки человека и шимпанзе по уровню развития были го-
раздо выше нынешних шимпанзе. Как ни смешна сама по  себе  эта  оборони-
тельная реакция человека по отношению к  шимпанзе,  ее  тяжелая  эмоцио-
нальная нагрузка склонила очень многих ученых  к  построению  совершенно
безосновательных теорий о возникновении человека. Хотя происхождение  от
животных не отрицается, но близкое родство с шимпанзе либо  перепрыгива-
ется серией логических кульбитов, либо обходится  изощренными  окольными
путями.
   Второе препятствие к самопознанию -  это  эмоциональная  антипатия  к
признанию того, что наше поведение подчиняется законам естественной при-
чинности. Бернгард Хассенштайн  дал  этому  определение  антикаузальная
оценка. Смутное, похожее на клаустрофобию  чувство  несвободы,  которое
наполняет многих людей при размышлении о всеобщей причинной  предопреде-
ленности природных явлений, конечно же, связано с их оправданной потреб-
ностью в свободе воли и со  столь  же  оправданным  желанием,  чтобы  их
действия определялись не случайными причинами, а высокими целями.
   Третье великое препятствие человеческого самопознания  -  по  крайней
мере в нашей западной культуре - это наследие идеалистической философии.
Она делит мир на две части: мир вещей, который идеалистическое  мышление
считает в принципе индифферентным в отношении ценностей, и  мир  челове-
ческого внутреннего закона, который один лишь заслуживает признания цен-
ности. Такое деление замечательно оправдывает эгоцентризм человека,  оно
идет навстречу его антипатии к собственной зависимости от законов приро-
ды - и потому нет ничего удивительного в том, что оно так глубоко вросло
в общественное сознание. Насколько глубоко - об этом можно судить по то-
му, как изменилось в нашем немецком языке  значение  слов  идеалист  и
материалист; первоначально они означали лишь философскую установку,  а
сегодня содержат и моральную оценку. Необходимо уяснить себе,  насколько
привычно стало, в нашем западном мышлении, уравнивать понятия доступное
научному исследованию и в принципе оценочно-индифферентное. Меня лег-
ко обвинить, будто я выступаю против этих трех препятствий человеческого
самопознания лишь потому, что они противоречат моим собственным  научным
и философским воззрениям, - я должен здесь предостеречь от подобных  об-
винений. Я выступаю не как закоренелый дарвинист против неприятия эволю-
ционного учения, и не как профессиональный исследователь причин - против
беспричинного чувства ценности, и не как убежденный материалист - против
идеализма. У меня есть другие основания. Сейчас естествоиспытателей час-
то упрекают в том, будто они накликают на человечество ужасные напасти и
приписывают ему слишком большую власть над природой. Этот упрек  был  бы
оправдан, если бы ученым можно было поставить в вину, что они не сделали
предметом своего изучения и самого человека. Потому  что  опасность  для
современного человечества  происходит  не  столько  из  его  способности
властвовать над физическими процессами, сколько из его неспособности ра-
зумно направлять процессы социальные. Однако в основе этой неспособности
лежит именно непонимание причин, которое является - как я хотел бы пока-
зать - непосредственным следствием тех самых помех к самопознанию.
   Они препятствуют исследованию именно тех и только тех явлений челове-
ческой жизни, которые кажутся людям  имеющими  высокую  ценность;  иными
словами, тех, которыми мы гордимся. Не может быть излишней резкость сле-
дующего утверждения: если нам сегодня основательно известны функции  на-
шего пищеварительного тракта - и на основании этого  медицина,  особенно
кишечная хирургия, ежегодно спасает жизнь тысячам людей, - мы здесь обя-
заны исключительно тому счастливому обстоятельству, что работа этих  ор-
ганов ни в ком не вызывает особого почтения и благоговения. Если, с дру-
гой стороны, человечество в бессилии останавливается перед  патологичес-
ким разложением своих социальных структур, если оно - с атомным  оружием
в руках - в социальном плане не умеет себя вести более  разумно,  нежели
любой животный вид, - это в значительной степени обусловлено тем обстоя-
тельством, что собственное поведение высокомерно переоценивается и,  как
следствие, исключается из числа природных явлений,  которые  можно  изу-
чать.
   Исследователи - воистину - совершенно не виноваты в том, что люди от-
казываются от самопознания. Когда Джордано  Бруно  сказал  им,  что  они
вместе с их планетой - это всего лишь пылинка среди  бесчисленного  мно-
жества других пылевых облаков, - они сожгли его. Когда Чарлз Дарвин отк-
рыл, что они одного корня с животными, они бы с удовольствием прикончили
и его; попыток заткнуть ему рот было предостаточно. Когда Зигмунд  Фрейд
попытался  проанализировать  мотивы  социального  поведения  человека  и
объяснить его причинность, - хотя и с субъективной психологической точки
зрения, но вполне научно в смысле методики постановки проблем, - его об-
винили в нигилизме, в слепом материализме и даже в порнографических нак-
лонностях. Человечество препятствует самооценке всеми средствами; и  по-
истине уместно призвать его к смирению - и всерьез  попытаться  взорвать
эти завалы чванства на пути самопознания.
   Сегодня мне уже не приходится сталкиваться с тем сопротивлением,  ко-
торое противостояло открытиям Джордано Бруно, - это  ободряющий  признак
распространения естественно-научных знаний, - так что я  начну  с  того,
что противостоит открытиям Чарлза Дарвина.  Мне  кажется,  есть  простое
средство примирить людей с тем фактом, что они сами возникли  как  часть
природы, без нарушения ее законов: нужно  лишь  показать  им,  насколько
Вселенная велика и прекрасна, насколько достойны величайшего  благогове-
ния царящие в ней законы. Прежде всего, я более чем уверен, что человек,
достаточно знающий об эволюционном становлении  органического  мира,  не
может внутренне сопротивляться осознанию того, что и сам он обязан своим
существованием этому прекраснейшему из всех естественных процессов. Я не
хочу обсуждать здесь вероятность - или, лучше сказать,  неоспоримость  -
учения о происхождении видов, многократно превышающую  вероятность  всех
наших исторических знаний. Все, что нам  сегодня  известно,  органически
вписывается в это учение, ничто ему не противоречит, и ему  присущи  все
достоинства, какими может обладать учение о творении: убедительная сила,
поэтическая красота и впечатляющее величие.
   Кто усвоил это во всей полноте, тот не может испытывать отвращение ни
к открытию Дарвина, что мы с животными имеем общее происхождение,  ни  к
выводам Фрейда, что и нами руководят те же  инстинкты,  какие  управляли
нашими дочеловеческими предками. Напротив, сведущий человек  почувствует
лишь новое благоговение перед Разумом и Ответственной  Моралью,  которые
впервые пришли в этот мир лишь с появление человека - и вполне могли  бы
дать ему силу, чтобы подчинить животное наследие в себе самом,  если  бы
он в своей гордыне не отрицал само существование такого наследия.
   Еще одно основание для всеобщего отказа от эволюционного учения  сос-
тоит в глубоком почтении, которое мы, люди, испытываем  по  отношению  к
своим предкам. Происходить по-латыни звучит  аехсепоеге,  т.е.  бук-
вально нисходить, опускаться, и уже в римском праве было принято поме-
щать прародителей наверху родословной и рисовать генеалогическое  древо,
разветвлявшееся сверху вниз. То, что человек имеет хотя всего двух роди-
телей, но 256 пра-пра-пра-пра-пра-прадедов и бабок, - это в  родословных
не отражалось даже в тех случаях, когда они  охватывали  соответствующее
число поколений. Получалось это потому, что среди всех тех предков наби-
ралось не так уж много таких, которыми можно было похвастаться. По  мне-
нию некоторых авторов, выражение нисходить, возможно, связано и с тем,
что в древности любили выводить свое происхождение от богов.  Что  древо
жизни растет не сверху вниз, а снизу вверх - это, до Дарвина, ускользало
от внимания людей. Так что слово нисхождение означает нечто,  как  раз
обратное тому, что оно хотело бы означать: его можно отнести к тому, что
наши предки в свое время в самом  буквальном  смысле  спустились  с  де-
ревьев.
   Именно это они и сделали, хотя - как мы теперь знаем - еще задолго до
того, как стали людьми.
   Немногим лучше обстоит дело и со словами развитие, эволюция.  Они
тоже вошли в обиход в то время, когда мы не имели понятия о  возникнове-
нии видов в ходе эволюции, а знали только о возникновении отдельного ор-
ганизма из яйца или из семени. Цыпленок развивается из яйца или  подсол-
нух из семечка в самом буквальном смысле, т.е. из зародыша не  возникает
ничего такого, что не было в нем упрятано с самого начала.
   Великое Древо Жизни растет совершенно иначе. Хотя древние формы явля-
ются необходимой предпосылкой для возникновения их более развитых потом-
ков, этих потомков никоим  образом  нельзя  вывести  из  исходных  форм,
предсказав их на основе особенностей этих форм. То,  что  из  динозавров
получились птицы или из обезьян люди, - это в каждом случае  исторически
единственное достижение эволюционного процесса, который хотя в общем на-
правлен ввысь - согласно законам, управляющим всей жизнью, - но во  всех
своих деталях определяется так называемой случайностью, т.е.  бесчислен-
ным множеством побочных причин, которые в принципе  невозможно  охватить
во всей полноте. В этом смысле случайно, что в Австралии из  примитив-
ных предков получились эвкалипт и кенгуру, а в Европе и Азии - дуб и че-
ловек.
   Новое приобретение - которое нельзя вывести  из  предыдущей  ступени,
откуда оно берет свое начало, - в подавляющем большинстве случаев бывает
чем-то высшим в сравнении с тем, что было. Наивная оценка, выраженная  в
заглавии Низшие животные - оно оттиснено золотыми  буквами  на  первом
томе доброй, старой Жизни животных Брэма, - для каждого непредубежден-
ного человека является неизбежной закономерностью мысли и  чувства.  Кто
хочет во что бы то ни стало остаться объективным натуралистом и  избе-
жать насилия со стороны своего субъективного восприятия, тот может  поп-
робовать - разумеется, лишь в воображении - уничтожить по очереди редис-
ку, муху, лягушку, морскую свинку, кошку, собаку и,  наконец,  шимпанзе.
Он поймет, как поразному трудно далось бы ему убийство на разных уровнях
жизни. Запреты, которые противостояли бы каждому такому убийству, -  хо-
рошее мерило той разной ценности, какую представляют для  нас  различные
формы высшей жизни, хотим мы этого или нет.
   Лозунг свободы от оценок в естествознании не должен приводить к убеж-
дению, будто происхождение видов - эта великолепнейшая из всех цепей ес-
тественно объяснимых событий - не в состоянии создавать новые ценности.
   Возникновение какой-то высшей формы жизни из  более  простого  предка
означает для нас приращение ценности - это столь же  очевидная  действи-
тельность, как наше собственное существование.
   Ни в одном из наших западных языков нет непереходного глагола,  кото-
рый мог бы обозначить филогенетический процесс, сопровождаемый  прираще-
нием ценности.
   Если нечто новое и высшее возникает из предыдущей ступени, на которой
нет того, и из которой не выводится то, что составляет саму  суть  этого
нового и высшего, - такой процесс нельзя называть развитием. В  принципе
это относится к каждому значительному шагу, сделанному генезисом органи-
ческого мира, в том числе и к первому - к возникновению  жизни,  -  и  к
последнему на сегодняшний день - к превращению антропоида в человека.
   Несмотря на все достижения биохимии и вирусологии, поистине великие и
глубоко волнующие, возникновение жизни остается - пока! - самым загадоч-
ным из всех событий. Различие между органическими и неорганическими про-
цессами удается изложить лишь инъюнктивным определением,  т.е.  таким,
которое заключает в себе несколько  признаков  живого,  создающих  жизнь
только в их общем сочетании. Каждый из них в отдельности -  как,  напри-
мер, обмен веществ, рост, ассимиляция и т.д. -  имеет  и  неорганические
аналоги. Когда мы утверждаем, что жизненные процессы суть процессы физи-
ческие и химические, это безусловно верно. Нет никаких сомнений, что они
в принципе объяснимы в качестве таковых вполне естественным образом. Для
объяснения их особенностей не нужно обращаться к чуду, так как сложность
молекулярных и прочих структур, в которых эти процессы протекают, вполне
достаточна для такого объяснения.
   Зато не верно часто звучащее утверждение, будто жизненные процессы  -
это в сущности процессы химические и физические. В этом утверждении  не-
заметно содержится неверная оценка, вытекающая из иллюзорного  представ-
ления, о котором уже много говорили. Как раз в сущности - т.е. с точки
зрения того, что характерно для этих процессов и только для них,  -  они
представляют собой нечто совершенно иное, нежели то, что обычно  понима-
ется под физико-химическими процессами.  И  презрительное  высказывание,
что они всего лишь таковы, тоже неверно. Это процессы, которые - в си-
лу особенностей той материи, в коей они происходят, -  выполняют  совер-
шенно особые функции самосохранения, саморегулирования, сбора информации
- и, самое главное, функцию воспроизведения необходимых для всего  этого
структур. Эти процессы могут иметь причинное объяснение; однако в  мате-
рии, структурированной иначе или менее сложно, они протекать не могут.
   В принципе так же, как соотносятся процессы и структуры живого с про-
цессами и структурами неживого, внутри органического мира  любая  высшая
форма жизни соотносится с низшей, от которой произошла.  Орлиное  крыло,
ставшее для нас символом всякого стремления ввысь,  -  это  в  сущности
всего лишь передняя лапа рептилии? Так же и человек - далеко не в сущ-
ности всего лишь обезьяна.
   Один сентиментальный мизантроп изрек часто повторяемый афоризм: Поз-
нав людей, я полюбил зверей. Я утверждаю  обратное:  кто  по-настоящему
знает животных, в том числе высших и наиболее родственных нам, и  притом
имеет хоть какое-то понятие об истории развития животного  мира,  только
тот может по достоинству оценить уникальность человека. Мы - самое  выс-
шее достижение Великих Конструкторов эволюции на Земле, какого  им  уда-
лось добиться до сих пор; мы их последний  крик,  но,  разумеется,  не
последнее слово. Для естествоиспытателя запрещены любые абсолютные опре-
деления, даже в области теории познания. Они - грех против Святого  Духа
лаута ре'1, великого учения Гераклита, что нет ничего статичного, но все
течет в вечном становлении.
   Возводить в абсолют и объявлять венцом творения сегодняшнего человека
на нынешнем этапе его марша сквозь время - хочется надеяться,  что  этот
этап будет пройден поскорее - это для натуралиста самая кичливая и самая
опасная из всех необоснованных догм. Считая человека окончательным подо-
бием Бога, я ошибусь в Боге. Но если я не забываю о том, что чуть ли  не
вчера (с точки зрения эволюции) наши предки еще были самыми обыкновенны-
ми обезьянами из ближайших родственников шимпанзе, - тут я могу  разгля-
деть какой-то проблеск надежды.
   Не нужно слишком большого оптимизма, чтобы предположить, что из  нас,
людей, может возникнуть нечто лучшее и высшее.  Будучи  далек  от  того,
чтобы видеть в человеке подобие Божие, лучше которого ничего быть не мо-
жет, я утверждаю более скромно и, как мне кажется, с большим почтением к
Творению и его неиспользованным возможностям: связующее звено между  жи-
вотными и подлинно человечными людьми, которое долго ищут и никак не мо-
гут найти, - это мы\ Первое препятствие к человеческому  самопознанию  -
нежелание верить в наше происхождение от  животных  -  основано,  как  я
только что показал, на незнании или на неверном понимании сущности орга-
нического творения. Поэтому просвещение может его устранить, по  крайней
мере в принципе. То же относится и ко второму, на котором мы сейчас  ос-
тановимся подробнее, - к антипатии против причинной обусловленности  ми-
ровых процессов. Но в этом случае устранить недоразумение гораздо  труд-
нее.
   Его корень - принципиальное заблуждение, будто некий процесс, если он
причинно определен, не может быть в то же время направлен  к  какой-либо
цели. Конечно же, во Вселенной существует бесчисленное  множество  явле-
ний, вовсе не целенаправленных, в отношении которых вопрос Зачем? дол-
жен остаться без ответа, если только нам не захочется  найти  его  любой
ценой; и тогда мы в неумеренной переоценке собственной значимости,  нап-
ример, воспринимаем восход Луны как ночное освещение в  нашу  честь.  Но
нет такого явления, к которому был бы неприложим вопрос о его причине.
   Как уже говорилось в 3-й главе, вопрос Зачем?  имеет  смысл  только
там, где работали Великие Конструкторы или сконструированный  ими  живой
конструктор. Лишь там, где отдельные части общей системы специализирова-
лись при разделении труда для выполнения различных,  дополняющих  друг
друга функций, там разумен вопрос Зачем? . Это относится и к жизненным
процессам, и к тем неживым структурам и функциям, которые жизнь постави-
ла на службу своим целям: например, к машинам, созданным людьми. В  этих
случаях вопрос Для чего? не только разумен, но и необходим. Нельзя до-
гадаться, по какой причине у кошки острые когти, если не знать, что лов-
ля мышей - это специальная функция, для которой они созданы.
   Но ответ на вопрос Для чего? отнюдь не делает излишним вопрос  По-
чему? ; это обсуждалось в начале 6-й главы о  Великом  Парламенте  Инс-
тинктов. Я покажу на примитивном сравнении, что  эти  вопросы  вовсе  не
исключают друг друга. Я еду на своей старой машине через  страну,  чтобы
сделать доклад в дальнем городе, что является целью  моего  путешествия.
По дороге размышляю о целесообразности, о финалистичности машины и  ее
конструкции - и радуюсь, как хорошо она служит цели моей поездки. Но тут
мотор пару раз чихает и глохнет. В этот момент я с  огорчением  понимаю,
что мою машину движет не цель. На ее несомненной финалистичности  далеко
нс уедешь; и лучшее, что я смогу сделать, -  это  сконцентрироваться  на
естественных причинах ее движения и разобраться, в каком  месте  наруши-
лось их взаимодействие.
   Насколько ошибочно мнение, будто причинные и целевые взаимосвязи иск-
лючают друг друга, можно еще нагляднее показать на примере царицы  всех
прикладных наук - медицины. Никакой Смысл Жизни, никакой  Всесоздаю-
щий Фактор, ни одна самая важная неисполненная  Жизненная  Задача  не
помогут несчастному, у которого возникло воспаление  в  аппендиксе;  ему
может помочь молоденький ординатор хирургической  клиники,  если  только
правильно продиагностирует причину расстройства. Так что целевое и  при-
чинное рассмотрение жизненных процессов не только не исключают друг дру-
га, но вообще имеют смысл лишь в совокупности. Если бы человек не  стре-
мился к целям, то не имел бы смысла его вопрос о причинах;  если  он  не
имеет понятия о причинных взаимосвязях, он бессилен направить события  к
нужной цели, как бы хорошо он ее ни представлял.
   Такая связь между целевым и причинным рассмотрением явления жизни ка-
жется мне совершенно очевидной, однако иллюзия их несовместимости оказы-
вается для многих совершенно непреодолимой.  Классический  пример  тому,
насколько подвержены этому заблуждению даже великие  умы,  содержится  в
статьях У. Мак-Дугалла, основателя  психологии  цели.  В  своей  книге
Очерки психологии он отвергает все причинно-психологические объяснения
поведения животных с одним-единственным исключением: то нарушение  функ-
ции ориентирования по световому компасу, которое заставляет насекомых  в
темноте лететь на пламя, он объясняет с помощью так  называемых  тропиз-
мов, т.е. на основе причинного анализа механизмов ориентирования.
   Вероятно, люди так сильно боятся причинного исследования потому,  что
их мучает безрассудный страх, будто полное проникновение в причины явле-
ний может обратить в иллюзию свободу человеческой воли, свободу  хотеть.
Конечно, тот факт, что человек может сам чего-то  хотеть,  так  же  мало
подлежит сомнению, как и само его существование. Более глубокое  проник-
новение в физиологические причинные взаимосвязи  собственного  поведения
ничего не может изменить в том, что человек хочет; но может внести изме-
нения в то, чего он хочет.
   Только при очень поверхностном рассмотрении свобода воли кажется сос-
тоящей в том, что человек - совершенно не связанный никакими законами  -
может хотеть, чего хочет. Такое может померещиться  только  тому,  кто
из-за клаустрофобии бежит от причинности. Вспоминается,  как  алчно  был
подхвачен принцип неопределенности  из  ядерной  физики,  беспричинный
выброс квантов; как на этой почве строились теории, которые должны  были
посредничать между физическим детерминизмом и верой в свободу воли, хотя
и оставляли ей жалкую свободу игральной кости, выпадающей чисто  случай-
но. Однако нельзя всерьез говорить о свободной воле, представляя ее  как
произвол некоего безответственного тирана, которому  предоставлена  воз-
можность определять все наше поведение. Сама свободная воля наша  подчи-
нена строгим законам морали, и наше  стремление  к  свободе  существует,
между прочим, и для того, чтобы препятствовать  нам  подчиняться  другим
законам, кроме именно этих. Примечательно, что боязливое чувство  несво-
боды никогда не вызывается сознанием, что наши поступки  так  же  жестко
связаны законами морали, как физиологические процессы  законами  физики.
Мы все единодушны в том, что наивысшая и прекраснейшая свобода  человека
идентична моральному закону в нем. Большее  знание  естественных  причин
собственного поведения может только приумножить возможности  человека  и
дать ему силу претворить его свободную волю в поступки; однако это  зна-
ние никак не может ослабить его стремления. И если - в утопическом  слу-
чае окончательного успеха причинного анализа, который в принципе  невоз-
можен, - человеку удалось бы полностью раскрыть причинные связи всех яв-
лений, в том числе и происходящих в его собственном организме, -  он  не
перестал бы хотеть, но хотел бы того же самого, чего  хотят  свободные
от противоречий Вселенский закон, Всемирный разум, Логос. Эта идея чужда
лишь современному западному мышлению; древнеиндийским философам и  сред-
невековым мистикам она была очень знакома.
   Я подошел к третьему великому препятствию на пути самопознания  чело-
века: к вере, глубоко укоренившейся в нашей западной культуре, будто ес-
тественно объяснимое ценности не имеет. Эта вера происходит из утрирова-
ния кантианской философии ценностей, которая  в  свою  очередь  является
следствием идеалистического разделения мира на две части. Как уже указы-
валось, страх перед причинностью, о котором мы только что говорили,  яв-
ляется одним из эмоционально мотивированных оснований для высокой оценки
непознаваемого; однако здесь замешаны  и  другие  неосознанные  факторы.
Непредсказуемо поведение Властителя, Отца, в образе которых всегда  при-
сутствует какая-то доля произвола и несправедливости. Непостижим  приго-
вор Божий. Если нечто можно естественным образом объяснить, им  можно  и
овладеть; и вместе со своей непредсказуемостью оно  часто  теряет  почти
всю свою ужасность. Из перуна - который Зевс метал по своему  произволу,
не поддающемуся никакому разумению, - Бенждамен Франклин сделал  простую
электрическую искру, и громоотвод защищает от нее наши дома.
   Необоснованное опасение, что причинное постижение  природы  может  ее
развенчать, является вторым главным мотивом страха  перед  причинностью.
Так возникает еще одна помеха исследованию, которая тем сильнее, чем вы-
ше в человеке благоговение перед  красотой  и  величием  Вселенной,  чем
прекраснее и значительнее кажется ему какое-то явление природы.
   Запрет исследований, происходящий из этой  трагической  причины,  тем
опаснее, что он никогда не переступает порог сознания. Спросите - и каж-
дый с чистой совестью отрекомендуется поклонником естественных наук. Бо-
лее того, такие люди могут и сами быть крупными  исследователями  в  ка-
кой-то ограниченной области; но в подсознании они  решительно  настроены
не заходить в попытках научного исследования в границы того, к чему  от-
носятся с благоговением. Возникающая таким образом ошибка состоит  не  в
том, что допускается существование непознаваемого. Никто не знает  лучше
самих ученых, что человеческое познание не безгранично; но оно постоянно
доказывает, что мы не знаем, где проходит, его граница. В глубь  Приро-
ды, - писал Кант, - проникают исследование и анализ  ее  явлений.  Неиз-
вестно, как далеко это может повести в  будущем.  Возникающее  подобным
образом препятствие к исследованию является совершенно произвольной гра-
ницей между познаваемым и уже не познаваемым. Многие отличные натуралис-
ты испытывали такое благоговение перед жизнью и  ее  особенностями,  что
проводили границу у ее возникновения. Они предполагали особую  жизненную
силу, некий направляющий всесоздающий фактор, который нельзя признать ни
необходимым, ни достаточным для  научного  объяснения.  Другие  проводят
границу там, где, по их ощущению, человеческое достоинство требует прек-
ратить все попытки естественного объяснения.
   Как относится или как должен относиться к действительным границам че-
ловеческого познания настоящий ученый, я понял  в  ранней  молодости  из
высказывания одного крупного биолога, которое наверняка не было обдумано
заранее. Никогда не забуду, как  Альфред  Кюн  делал  однажды  доклад  в
Австрийской академии наук и закончил его словами Гете:  Высшее  счастье
мыслящего человека - постичь постижимое и спокойно  почитать  непостижи-
мое. Сказав это, он на миг задумался, потом протестующе поднял  руку  и
звонко, перекрывая уже начавшиеся аплодисменты, воскликнул: Нет, госпо-
да! Не спокойно, а не спокойно! Настоящего естествоиспытателя можно оп-
ределить именно по его способности уважать то  постижимое,  которое  ему
удалось постичь, не меньше чем прежде. Ведь именно  из  этого  вырастает
для него возможность хотеть, чтобы было постигнуто то, что  кажется  не-
постижимым; он совершенно не боится развенчать природу проникновением  в
причины ее явлений. Впрочем, природа - после научного  объяснения  како-
го-либо из ее процессов - никогда не оставалась в положении  ярмарочного
шарлатана, потерявшего репутацию волшебника. Естественно-причинные взаи-
мосвязи всегда оказывались еще прекраснее и значительнее, чем самые кра-
сивые мифические толкования.
   Знаток природы не может  испытывать  благоговения  к  непознаваемому,
сверхъестественному; для него существует лишь одно чудо, и состоит оно в
том, что решительно все в мире, включая и наивысший расцвет жизни,  воз-
никло без чудес в обычном смысле этого слова. Вселенная утратила бы  для
него свое величие, если бы ему пришлось узнать, что какое-то  явление  -
скажем, поведение благородного человека, направляемое разумом и моралью,
- может происходить лишь при нарушении вездесущих и  всемогущих  законов
единого Всего.
   Чувство,  которое  испытывает  натуралист  по  отношению  к  великому
единству законов природы, нельзя выразить лучше, чем словами: Две  вещи
наполняют душу все новым и растущим изумлением: звездное небо надо  мною
и моральный закон во мне. Изумление и благоговение не помешали Иммануи-
лу Канту найти естественное объяснение закономерностям звездного неба, и
притом именно такое, которое исходит из  его  происхождения.  Мы  и  мо-
ральный закон рассматриваем не как нечто данное a priori, но  как  нечто
возникшее естественным путем, - точно так же, как он рассматривал законы
неба. Он ничего не знал о великом становлении органического  мира.  Быть
может, он согласился бы с нами?
 
 
 
   13. СЕ ЧЕЛОВЕК
 
 
   Я на то, с ноги снимая свой сапог, ему ответил:
   Это, Демон, страшный символ человека: вот нога из грубой  кожи;  то,
что больше не природа, но и в дух не превратилось;  нечто  меж  звериной
лапой и сандалией Гермеса.
 
   Христиан Моргенштерн
 
 
   Предположим, что некий беспристрастный этолог сидит на какой-то  дру-
гой планете, скажем на Марсе, и наблюдает социальное поведение  людей  с
помощью зрительной трубы, увеличение которой слишком мало,  чтобы  можно
было узнавать отдельных людей и прослеживать их  индивидуальное  поведе-
ние, но вполне достаточно, чтобы наблюдать такие  крупные  события,  как
переселение народов, битвы и т.п. Ему никогда не пришло бы в голову, что
человеческое поведение направляется разумом или, тем более,  ответствен-
ной моралью.
   Если предположить, что наш внеземной наблюдатель - это  чисто  интел-
лектуальное существо, которое само лишено каких-либо инстинктов и ничего
не знает о том, как функционируют инстинкты вообще и агрессия в частнос-
ти, и каким образом их функции могут нарушаться, ему было бы  очень  не-
легко понять историю человечества. Постоянно повторяющиеся события  этой
истории нельзя объяснить, исходя из человеческого разума.  Сказать,  что
они обусловлены тем, что обычно называют человеческой натурой,  -  это
пустые слова. Разумная, но нелогичная человеческая натура заставляет две
нации состязаться и бороться друг с другом, даже когда их не вынуждает к
этому никакая экономическая причина;  она  подталкивает  к  ожесточенной
борьбе две политические партии или религии,  несмотря  на  поразительное
сходство их программ всеобщего благополучия; она  заставляет  какого-ни-
будь Александра или Наполеона жертвовать миллионами своих подданных ради
попытки объединить под своим скипетром весь мир.  Примечательно,  что  в
школе мы учимся относиться к людям, совершавшим все эти дикости, с  ува-
жением; даже почитать их как великих мужей. Мы приучены  покоряться  так
называемой политической мудрости государственных руководителей - и  нас-
только привыкли ко всем таким явлениям, что большинство из нас не  может
понять, насколько глупо, насколько вредно для человечества  историческое
поведение народов.
   Но если осознать это, невозможно уйти от вопроса: как же  получается,
что предположительно разумные существа могут вести себя столь неразумно?
Совершенно очевидно, что здесь должны действовать  какие-то  подавляющие
сильные факторы, способные полностью вырывать управление у человеческого
разума и, кроме того, совершенно не способные учиться на опыте. Как ска-
зал Гегель, уроки истории учат нас, что народы и правительства ничему не
учатся у истории и не извлекают из нее никаких уроков.
   Все эти поразительные противоречия находят естественное объяснение  и
полностью поддаются классификаци, если заставить себя осознать, что  со-
циальное поведение людей диктуется отнюдь не только разумом и культурной
традицией, но по-прежнему подчиняется еще и тем закономерностям, которые
присущи любому филогенетически возникшему поведению; а эти закономернос-
ти мы достаточно хорошо узнали, изучая поведение животных.
   Предположим теперь, что наш наблюдатель-инопланетянин -  это  опытный
этолог, досконально знающий все, что кратко изложено в  предыдущих  гла-
вах. Тогда он должен сделать неизбежный вывод, что  с  человеческим  об-
ществом дело обстоит почти так же, как с обществом крыс, которые так  же
социальны и миролюбивы внутри замкнутого клана, но сущие дьяволы по  от-
ношению к сородичу, не принадлежащему к их собственной партии.  Если  бы
наш наблюдатель на Марсе узнал еще и о демографическом  взрыве,  о  том,
что оружие становится все ужаснее, а человечество  разделилось  на  нес-
колько политических лагерей, - он оценил бы наше будущее не более  опти-
мистично, чем будущее нескольких враждебных крысиных стай на почти опус-
тошенном корабле. Притом этот прогноз был бы еще слишком хорош, так  как
о крысах можно предсказать, что после Великого Истребления их  останется
достаточно, чтобы сохранить вид; в отношении людей, если будет использо-
вана водородная бомба, это весьма проблематично.
 
 
   В символе Древа Познания заключена глубокая истина.
   Знание, выросшее из абстрактного мышления, изгнало человека из рая, в
котором он, бездумно следуя своим инстинктам, мог делать все,  чего  ему
хотелось. Происходящее из этого мышления вопрошающее экспериментирование
с окружающим миром подарило человеку его первые орудия:
   огонь и камень, зажатый в руке. И он сразу же употребил их для  того,
чтобы убивать и жарить своих собратьев. Это доказывают находки на стоян-
ках синантропа: возле самых первых следов использования огня лежат разд-
робленные и отчетливо обожженные человеческие кости. Абстрактное  мышле-
ние дало человеку господство над всем вневидовым окружением и тем  самым
спустило с цепи внутривидовой отбор; а мы уже знаем, к чему  это  обычно
приводит. В послужной список такого отбора нужно, наверно,  занести  и
ту гипертрофированную агрессивность, от которой мы страдаем  и  сегодня.
Дав человеку словесный язык, абстрактное мышление  одарило  его  возмож-
ностью передачи над-индивидуального опыта, возможностью культурного раз-
вития; но это повлекло за собой настолько резкие  изменения  в  условиях
его жизни, что приспособительная способность  его  инстинктов  потерпела
крах.
   Можно подумать, что каждый дар, достающийся человеку от его мышления,
в принципе должен быть оплачен какой-то опасной бедой, которая неизбежно
идет следом.
   На наше счастье, это не так, потому что из абстрактного мышления  вы-
растает и та разумная ответственность человека, на которой только и  ос-
нована надежда управиться с постоянно растущими опасностями.
   Чтобы придать какую-то обозримость моему представлению о  современном
биологическом состоянии человечества, я хочу рассмотреть отдельные угро-
жающие ему опасности в той же последовательности, в какой они перечисле-
ны выше, а затем перейти к обсуждению ответственной морали, ее функций и
пределов ее действенности.
   В главе о моралеподобном поведении мы уже слышали  о  тех  тормозящих
механизмах, которые сдерживают агрессию у различных общественных  живот-
ных и предотвращают ранение или смерть сородича. Как  там  сказано,  ес-
тественно, что эти механизмы наиболее важны и потому наиболее развиты  у
тех животных, которые в состоянии легко убить существо  примерно  своего
размера. Ворон может выбить другому глаз одним ударом клюва, волк  может
однимединственньш укусом вспороть другому яремную вену. Если бы надежные
запреты не предотвращали этого - давно не стало бы ни воронов,  ни  вол-
ков. Голубь, заяц и даже шимпанзе не в состоянии  убить  себе  подобного
одним-единственным ударом или укусом. К тому же добавляется  способность
к бегству, развитая у таких не слишком  вооруженных  существ  настолько,
что позволяет им уходить даже от профессиональных хищников, которые  в
преследовании и в убийстве более сильны, чем любой, даже самый быстрый и
сильный сородич. Поэтому на свободной охотничьей тропе обычно не бывает,
чтобы такое животное могло серьезно повредить себе  подобного;  и  соот-
ветственно нет селекционного давления, которое бы  вырабатывало  запреты
убийства. Если тот, кто держит животных, к своей беде и к беде своих пи-
томцев, не принимает всерьез внутривидовую борьбу совершенно безобидных
тварей - он убеждается, что таких запретов действительно не существует.
В неестественных условиях неволи,  где  побежденный  не  может  спастись
бегством, постоянно происходит одно и то же: победитель старательно  до-
бивает его - медленно и ужасно. В моей книге Кольцо  царя  Соломона  в
главе Мораль и оружие описано, как горлица - символ всего самого  мир-
ного, - не имеющая этих запретов, может замучить до смерти своего собра-
та.
   Легко себе представить, что произошло бы, если бы игра природы одари-
ла какого-нибудь голубя вороньим клювом.
   Положение такого выродка, наверно, было бы совершенно аналогично  по-
ложению человека, который только что обнаружил возможность  использовать
острый камень в качестве оружия. Поневоле содрогнешься при мысли  о  су-
ществе, возбудимом, как шимпанзе, с такими же внезапными вспышками ярос-
ти - и с камнем, зажатым в руке.
   Общераспространенное мнение, которого придерживаются даже многие спе-
циалисты в этой области, сводится к тому, что все  человеческое  поведе-
ние, служащее интересам не индивида, а  общества,  диктуется  осознанной
ответственностью. Такое мнение ошибочно; что мы и покажем на  конкретных
примерах в этой главе. Наш общий с  шимпанзе  предок  наверняка  был  по
меньшей мере так же предан своему другу, как дикий гусь или галка, а  уж
тем более волк или павиан; несомненно, что он с таким  же  презрением  к
смерти был готов отдать свою жизнь, вставая на защиту своего сообщества,
так же нежно и бережно относился к молодым сородичам и обладал такими же
запретами убийства, как и все эти животные. На наше счастье, мы  тоже  в
полной мере унаследовали соответствующие животные инстинкты.
   Антропологи, которые занимались образом жизни австралопитека и  афри-
канского человека, заявляют, что эти предки - поскольку они жили  охотой
на крупную дичь - передали человечеству опасное наследство природы хищ-
ника. В этом утверждении заключено опасное смешение двух понятий - хищ-
ного животного и каннибала, - в то время как эти понятия почти полностью
исключают друг друга; каннибализм представляет у хищников крайне  редкое
исключение. В действительности можно лишь пожалеть о  том,  что  человек
как раз не имеет натуры хищника.
   Большая часть опасностей, которые ему угрожают, происходит  от  того,
что по натуре он сравнительно безобидное всеядное существо; у  него  нет
естественного оружия, принадлежащего его телу, которым он мог  бы  убить
крупное животное. Именно потому у него нет и тех механизмов  безопаснос-
ти, возникших в процессе эволюции, которые удерживают  всех  профессио-
нальных хищников от применения оружия против сородичей. Правда, львы  и
волки иногда убивают чужих сородичей, вторгшихся на территорию их  груп-
пы; может случиться даже, что во внезапном приступе ярости  неосторожным
укусом или ударом лапы убьют члена собственной группы,  как  это  иногда
происходит, по крайней мере в  неволе.  Однако  подобные  исключения  не
должны заслонять тот важный факт, что все тяжеловооруженные хищники  та-
кого рода должны обладать высокоразвитыми механизмами торможения,  кото-
рые - как уже сказано в главе о моралеподобном поведении -  препятствуют
самоуничтожению вида.
   В предыстории человека никакие особенно высокоразвитые механизмы  для
предотвращения внезапного убийства не были нужны:  такое  убийство  было
попросту невозможно.
   Нападающий, убивая свою жертву, мог только царапать, кусать  или  ду-
шить; причем жертва имела более чем достаточную возможность апеллировать
к тормозам агрессивности нападающего - жестами покорности  и  испуганным
криком. Понятно, что на слабо вооруженных животных не действовало селек-
ционное давление, которое могло бы вызывать к жизни те сильные и  надеж-
ные запреты применять оружие, какие попросту  необходимы  для  выживания
видов, обладающих оружием опасным. Когда же  изобретение  искусственного
оружия открыло новые возможности убийства, -  прежнее  равновесие  между
сравнительно слабыми запретами агрессии и такими же слабыми возможностя-
ми убийства оказалось в корне нарушено.
   Человечество уничтожило бы себя уже с помощью самых первых своих  ве-
ликих открытий, если бы не одно  замечательное  совпадение:  возможность
открытий, изобретений и великий дар ответственности в равной степени яв-
ляются плодами одной и той же сугубо человеческой  способности,  способ-
ности задавать вопросы. Человек не погиб в результате своих  собственных
открытий - по крайней мере до сих пор - только потому, что  он  способен
поставить перед собой вопрос о последствиях своих поступков - и ответить
на него. Этот уникальный дар не принес человечеству гарантий против  са-
моуничтожении. Хотя со времени открытия камня выросли  и  моральная  от-
ветственность, и вытекающие из нее запреты убийства, но, к сожалению,  в
равной мере возросла и легкость убийства, а главное - утонченная техника
убийства привела к тому, что последствия деяния уже  не  тревожат  того,
кто его совершил. Расстояние, на  котором  действует  все  огнестрельное
оружие, спасает убийцу от раздражающей ситуации, которая в другом случае
оказалась бы в чувствительной близости от него, во всей ужасной отврати-
тельности последствий. Эмоциональные глубины нашей души попросту не при-
нимают к сведению, что сгибание указательного пальца при выстреле разво-
рачивает внутренности другого человека. Ни  один  психически  нормальный
человек не пошел бы даже на охоту, если бы ему приходилось убивать  дичь
зубами и ногтями. Лишь за счет  отгораживания  наших  чувств  становится
возможным, чтобы человек, который едва ли решился бы дать вполне  заслу-
женный шлепок хамоватому ребенку, вполне способен нажать пусковую кнопку
ракетного оружия или открыть бомбовые люки, обрекая сотни самых прекрас-
ных детей на ужасную смерть в огне. Бомбовые  ковры  расстилали  добрые,
хорошие, порядочные отцы - факт ужасающий, сегодня почти  неправдоподоб-
ный! Демагоги обладают, очевидно, очень хорошим, хотя и  только  практи-
ческим знанием инстинктивного поведения людей - они целенаправленно, как
важное орудие, используют отгораживание подстрекаемой партии от  раздра-
жающих ситуаций, тормозящих агрессивность.
   С изобретением оружия связано господство внутривидового отбора и  все
его жуткие проявления. В третьей главе, где речь шла  о  видосохраняющей
функции агрессии, и в десятой - об организации сообщества крыс - я  дос-
таточно подробно разъяснил, как конкуренция сородичей, если она действу-
ет без связи с вневидовым окружением, может повести к самым  странным  и
нецелесообразным уродствам.
   Мой учитель Хейнрот для иллюстрации такого вредного воздействия  при-
водил в пример крылья аргус-фазана и темп работы в западной цивилизации.
Как уже упоминалось, я считаю, что и гипертрофия человеческого агрессив-
ного инстинкта - это следствие той же причины.
   В 1955 году я писал в небольшой статье Об убийстве сородича: Я ду-
маю - специалистам по человеческой  психологии,  особенно  глубинной,  и
психоаналитикам следовало бы это проверить, - что сегодняшний  цивилизо-
ванный человек вообще страдает от недостаточной  разрядки  инстинктивных
агрессивных побуждений. Более чем вероятно, что пагубные проявления  че-
ловеческого агрессивного инстинкта, для объяснения которых Зигмунд Фрейд
предположил особый инстинкт смерти, основаны просто-напросто на том, что
внутривидовой отбор в далекой древности  снабдил  человека  определенной
мерой агрессивности, для которой он не находит  адекватного  выхода  при
современной организации общества. Если в этих словах чувствуется легкий
упрек, сейчас я должен решительно взять его назад. К тому времени, когда
я это писал, уже были психоаналитики, совершенно не верившие в  инстинкт
смерти и объяснявшие самоуничтожительные проявления агрессии как наруше-
ния инстинкта, который в принципе должен поддерживать жизнь. Я даже поз-
накомился с человеком, который уже в то время - в полном соответствии  с
только что изложенной постановкой вопроса - изучал проблему  гипертрофи-
рованной агрессивности, обусловленной внутривидовым отбором.
   Сидней Марголин, психиатр и психоаналитик из Денвера, штат  Колорадо,
провел очень точное психоаналитическое и социально-психологическое  исс-
ледование на индейцах прерий, в частности из племени юта, и показал, что
эти люди тяжко страдают от избытка агрессивных  побуждений,  которые  им
некуда деть в условиях урегулированной жизни сегодняшней  индейской  ре-
зервации в Северной Америке.
   По мнению Марголина, в течение сравнительно немногих  столетий  -  во
время которых индейцы прерий вели дикую жизнь, состоявшую почти исключи-
тельно из войн и грабежей, - чрезвычайно сильное  селекционное  давление
должно было заметно усилить их агрессивность. Вполне возможно, что  зна-
чительные изменения наследственной картины были достигнуты за такой  ко-
роткий срок; при жестком отборе породы домашних животных меняются так же
быстро.
   Кроме того, в пользу предположения Марголина говорит то,  что  индей-
цы-юта, выросшие при другом воспитании, страдают так же, как их  старшие
соплеменники, - а также и то, что патологические проявления,  о  которых
идет речь, известны только у индейцев из прерий,  племена  которых  были
подвержены упомянутому процессу отбора.
   Индейцы-юта страдают неврозами чаще, чем какие-либо другие группы лю-
дей; и Марголин обнаружил, что общей причиной этого заболевания оказыва-
ется постоянно подавленная агрессивность. Многие индейцы чувствуют  себя
больными и говорят, что они больны, но на вопрос, в чем  же  состоит  их
болезнь, не могут дать никакого ответа, кроме одного: Но ведь я - юта!
Насилие и убийство по отношению к чужим - в порядке вещей; по  отношению
к соплеменникам, напротив, оно крайне редко, поскольку  запрещено  табу,
безжалостную суровость которого так же легко понять из предыдущей  исто-
рии юта: племя, находившееся в состоянии беспрерывной войны с белыми и с
соседними племенами, должно было любой ценой пресекать ссоры между свои-
ми членами. Убивший соплеменника был обязан, согласно  традиции,  покон-
чить с собой. Эта заповедь оказалась в силе даже  для  юта-полицейского,
который, пытаясь арестовать соплеменника, застрелил его при  вынужденной
обороне. Тот, напившись, ударил своего отца ножом и  попал  в  бедренную
артерию, что вызывало смерть от потери крови. Когда полицейский  получил
приказ арестовать убийцу, - хотя о предумышленном убийстве не было и ре-
чи, - он обратился к своему бледнолицему начальнику с рапортом. Аргумен-
тировал он так: преступник хочет умереть,  он  обязан  совершить  самоу-
бийство и теперь наверняка совершит его таким образом, что станет сопро-
тивляться аресту и вынудит его, полицейского, его застрелить. Но тогда и
самому полицейскому придется покончить с собой. Поскольку более чем  не-
дальновидный сержант настаивал на своем распоряжении - трагедия развива-
лась, как и было предсказано. Этот и другие протоколы Марголина  читают-
ся, как древнегреческие трагедии, в которых неотвратимая судьба вынужда-
ет людей быть виновными и добровольно искупать невольно совершенные гре-
хи.
   Объективно и убедительно, даже доказательно говорит  за  правильность
марголинской интерпретации такого поведения юта их предрасположенность к
несчастным случаям.
   Доказано, что предрасположенность к авариям является следствием по-
давленной агрессивности; у индейцев-юта норма автомобильных аварий чудо-
вищно превышает норму любой другой группы автомобилистов. Кому  приходи-
лось когда-нибудь вести скоростную машину, будучи  в  состоянии  ярости,
тот знает - если только он был при этом  способен  к  самонаблюдению,  -
насколько сильно проявляется в такой ситуации склонность к самоуничтожа-
ющим действиям. По-видимому, и выражение инстинкт смерти произошло  от
таких особых случаев.
   Разумеется, внутривидовой отбор и сегодня действует  в  нежелательном
направлении, но обсуждение всех этих явлений увело бы нас слишком далеко
от темы агрессии. Отбор так же интенсивно поощряет инстинктивную  подоп-
леку накопительства, тщеславия и проч., как подавляет  простую  порядоч-
ность. Нынешняя коммерческая конкуренция грозит вызвать по меньшей  мере
такую же ужасную гипертрофию упомянутых побуждений, какую у  внутривидо-
вой агрессии вызвало военное состязание людей каменного века.
   Счастье лишь в том, что выигрыш богатства и власти не ведет к  много-
численности потомства, иначе положение человечества было бы еще хуже.
   Кроме действия оружия и внутривидового отбора, головокружительно рас-
тущий темп развития - это  третий  источник  бед,  который  человечество
должно принимать в расчет, пользуясь великим даром  своего  абстрактного
мышления. Из абстрактного мышления и всех его результатов - прежде всего
из символики словесной речи - у людей выросла  способность,  которой  не
дано ни одному другому существу. Когда  биолог  говорит  о  наследовании
приобретенных признаков, то он имеет в виду лишь приобретенное изменение
наследственности, генома. Он совершенно не задумывается о том, что нас-
ледование имело - уже за много веков до Грегора Менделя  -  юридический
смысл, и что это слово поначалу применялось к биологическим явлениям  по
чистой аналогии. Сегодня это второе значение слова стало  для  нас  нас-
только привычным, что меня бы наверно не поняли, если бы я просто  напи-
сал: Только человек обладает способностью передавать по наследству при-
обретенные качества.
   Я здесь имею в виду следующее: если человек, скажем,  изобрел  лук  и
стрелы - или украл их у более развитого соседа, -  то  в  дальнейшем  не
только его потомство, но и все его сообщество имеет в  распоряжении  это
оружие так же постоянно, как если бы оно было телесным органом,  возник-
шим в результате мутации и отбора. Использование этого оружия  забудется
не легче, чем станет рудиментарным какой-нибудь столь же жизненно важный
орган.
   Даже если один-единственный индивид приобретает какую-то  важную  для
сохранения вида особенность или способность, она  тотчас  же  становится
общим достоянием всей популяции; именно это и  обусловливает  упомянутое
тысячекратное ускорение исторического процесса, который появился в  мире
вместе с абстрактным мышлением. Процессы приспосабливания,  до  сих  пор
поглощавшие целые геологические эпохи, теперь могут произойти  за  время
нескольких поколений. На эволюцию, на филогенез - протекающий  медленно,
почти незаметно в сравнении с новыми процессами, - отныне  накладывается
история; над филогенетически возникшим сокровищем наследственности  воз-
вышается громадное здание исторически приобретенной и традиционно  пере-
даваемой культуры.
   Как применение оружия и орудий труда - и  выросшее  из  него  мировое
господство человека, - так и третий, прекраснейший дар абстрактного мыш-
ления влечет за собой свои опасности. Все культурные достижения человека
имеют одно большое но: они касаются только тех его качеств и действий,
которые подвержены влиянию индивидуальной модификации, влиянию обучения.
Очень многие из врожденных поведенческих актов, свойственных нашему  ви-
ду, не таковы: скорость их изменения в процессе изменения вида  осталась
такой же, с какой изменяются все телесные признаки,  с  какой  шел  весь
процесс становления до того, как на сцене появилось  абстрактное  мышле-
ние.
   Что могло произойти, когда человек впервые взял в руку камень? Вполне
вероятно, нечто подобное тому, что можно наблюдать у  детей  в  возрасте
двух-трех лет, а иногда и старше: никакой  инстинктивный  или  моральный
запрет не удерживает их от того, чтобы изо всей силы бить друг друга  по
голове тяжелыми предметами, которые они едва  могут  поднять.  Вероятно,
первооткрыватель камня так же мало колебался, стукнуть ли своего товари-
ща, который его только что разозлил. Ведь он не  мог  знать  об  ужасном
действии своего изобретения; врожденный запрет убийства тогда, как и те-
перь, был настроен на его естественное вооружение. Смутился ли он, когда
его собрат по племени упал перед ним мертвым? Мы можем предположить  это
почти наверняка.
   Общественные высшие животные часто реагируют на внезапную смерть  со-
родича самым драматическим образом. Серые гуси стоят над мертвым  другом
с шипением, в наивысшей готовности к обороне. Это описывает Хейнрот, ко-
торый однажды застрелил гуся в присутствии его семьи. Я видел то же  са-
мое, когда египетский гусь ударил в голову молодого серого;  тот,  шата-
ясь, добежал до родителей и тотчас умер от мозгового кровоизлияния.  Ро-
дители не могли видеть удара и потому реагировали на  падение  и  смерть
своего ребенка точно так же. Мюнхенский слон Вастл,  который  без  како-
го-либо агрессивного умысла, играя, тяжело  ранил  своего  служителя,  -
пришел в величайшее волнение и встал над раненым, защищая  его,  чем,  к
сожалению, помешал оказать ему своевременную  помощь.  Бернхард  Гржимек
рассказывал мне, что самец шимпанзе, который укусил и  серьезно  поранил
его, пытался стянуть пальцами края раны, когда  у  него  прошла  вспышка
ярости.
   Вполне вероятно, что первый Каин тотчас  же  понял  ужасность  своего
поступка. Довольно скоро должны были пойти разговоры, что  если  убивать
слишком много членов своего племени - это поведет к  нежелательному  ос-
лаблению его боевого потенциала. Какой бы ни была  воспитательная  кара,
предотвращавшая беспрепятственное применение нового  оружия,  во  всяком
случае, возникла какая-то, пусть примитивная, форма ответственности, ко-
торая уже тогда защитила человечество от самоуничтожения.
   Таким образом, первая функция, которую выполняла ответственная мораль
в истории человечества, состояла в том,  чтобы  восстановить  утраченное
равновесие между вооруженностью и врожденным запретом убийства. Во  всех
прочих отношениях требования разумной ответственности могли быть у  пер-
вых людей еще совсем простыми и легко выполнимыми.
   Рассуждение не будет слишком натянутым, если мы предположим, что пер-
вые настоящие люди, каких мы знаем из доисторических эпох - скажем, кро-
маньонцы, - обладали почти в точности такими же инстинктами,  такими  же
естественными наклонностями, что и мы; что в организации своих сообществ
и в столкновениях между ними они вели себя почти так же,  как  некоторые
еще и сегодня живущие племена, например папуасы центральной  Новой  Гви-
неи. У них каждое из крошечных селений находится в постоянном  состоянии
войны с соседями, в отношениях взаимной  умеренной  охоты  за  головами.
Умеренность, как ее определяет Маргарэт Мид, состоит  в  том,  что  не
предпринимаются организованные разбойничьи походы с целью добычи  вожде-
ленных человеческих голов, а лишь при оказии, случайно встретив на  гра-
нице своей области какую-нибудь старуху или пару детей, зовут с  собой
их головы.
   Ну а теперь - предполагая наши допущения верными -  представим  себе,
что мужчина живет в таком сообществе с десятком своих лучших  друзей,  с
их женами и детьми.
   Все мужчины неизбежно должны стать побратимами; они - друзья в  самом
настоящем смысле слова, каждый не раз спасал другому жизнь. И хотя между
ними возможно какое-то соперничество из-за главенства, из-за  девушек  и
т.д., - как бывает, скажем, у мальчишек в школе, - оно неизбежно отходит
на задний план перед  постоянной  необходимостью  вместе  защищаться  от
враждебных соседей. А сражаться с ними за само существование своего  со-
общества приходилось так часто, что все побуждения внутривидовой  агрес-
сии насыщались с избытком. Я думаю, что при таких обстоятельствах в этом
содружестве из пятнадцати мужчин,  любой  из  нас  уже  по  естественной
склонности соблюдал бы десять заповедей Моисея по отношению к своему то-
варищу и не стал бы ни убивать его, ни клеветать на него, ни красть жену
его или что бы там ни было, ему  принадлежащее.  Безо  всяких  сомнений,
каждый по естественной склонности стал бы чтить не только отца своего  и
мать, но и вообще всех старых и мудрых, что и происходит, по Фрезер Дар-
линг, уже у оленей, и уж тем более у приматов, как явствует из  наблюде-
ний Уошбэрна, Деворэ и Кортландта.
   Иными словами, естественные наклонности человека не так уж  и  дурны.
От рождения человек вовсе не так уж плох, он только  недостаточно  хорош
для требований жизни современного общества.
   Уже само увеличение количества индивидов, принадлежащих  к  одному  и
тому же сообществу, должно иметь два результата, которые нарушают равно-
весие между важнейшими инстинктами взаимного притяжения и  отталкивания,
т.е. между личными узами и внутривидовой агрессией. Вопервых, для личных
уз вредно, когда их становится слишком много. Старинная мудрая пословица
гласит, что по-настоящему хороших друзей у человека много быть не может.
   Большой выбор знакомых, который неизбежно появляется в каждом более
крупном сообществе, уменьшает прочность каждой отдельной связи.  Во-вто-
рых, скученность множества индивидов на малом  пространстве  приводит  к
притуплению всех социальных реакций. Каждому жителю современного большо-
го города, перекормленному всевозможными социальными связями  и  обязан-
ностями, знакомо тревожащее открытие, что уже не испытываешь той  радос-
ти, как ожидал, от посещения друга, даже если действительно любишь его и

   давно его не видел. Замечаешь в себе и отчетливую наклонность к ворч-
ливому недовольству, когда после ужина еще звонит телефон.  Возрастающая
готовность к агрессивному поведению является характерным следствием ску-
ченности; социологи-экспериментаторы это давно уже знают.
   К этим нежелательным последствиям увеличения нашего сообщества добав-
ляются и невозможность  разрядить  весь  объем  агрессивных  побуждений,
предусмотренный для вида. Мир - это первейшая обязанность  горожанина,
а враждебная соседняя деревня, которая когда-то  предлагала  объект  для
высвобождения внутривидовой агрессии, ушла в далекое прошлое.
   Чем больше развивается цивилизация, тем менее благоприятны все  пред-
посылки для нормальных проявлений нашей естественной склонности к  соци-
альному поведению, а требования к нему постоянно возрастают:  мы  должны
обращаться с нашим ближним как с лучшим другом, хотя,  быть  может,  в
жизни его не видели; более того, с помощью своего разума мы можем  прек-
расно сознавать, что обязаны любить даже врагов  наших,  -  естественные
наклонности никогда бы нас до этого не довели... Все проповеди  аскетиз-
ма, предостерегающие от того, чтобы отпускать узду инстинктивных  побуж-
дений, учение о первородном грехе, утверждающее, что человек от рождения
порочен, - все это имеет общее рациональное зерно: понимание  того,  что
человек не смеет слепо следовать своим врожденным наклонностям, а должен
учиться властвовать над ними и ответственно контролировать  их  проявле-
ния.
   Можно ожидать, что цивилизация будет развиваться все более ускоренным
темпом - хотелось бы надеяться, что культура не будет от нее  отставать,
- ив той же мере будет возрастать и становиться все тяжелее бремя,  воз-
ложенное на ответственную мораль. Расхождение между тем, что человек го-
тов сделать для общества, и тем, чего общество от  него  требует,  будет
расти; и ответственности будет все труднее сохранять мост через эту про-
пасть. Эта мысль очень тревожит, потому что при всем  желании  не  видно
каких-либо селективных преимуществ, которые хоть  один  человек  сегодня
мог бы извлечь из обостренного чувства ответственности или из добрых ес-
тественных наклонностей. Скорее следует серьезно опасаться, что нынешняя
коммерческая организация общества своим  дьявольским  влиянием  соперни-
чества между людьми направляет отбор в  прямо  противоположную  сторону.
Так что задача ответственности постоянно усложняется и с этой стороны.
   Мы не облегчим ответственной морали решение всех этих проблем, перео-
ценивая ее силу. Гораздо полезнее скромно осознать,  что  она  -  всего
лишь компенсационный механизм, который приспосабливает наше инстинктив-
ное наследие к требованиям культурной жизни и образует  с  ним  функцио-
нально единую систему. Такая точка зрения разъясняет многое из того, что
непонятно при ином подходе.
   Мы все страдаем от  необходимости  подавлять  свои  побуждения;  одни
больше, другие меньше - по причине очень разной врожденной склонности  к
социальному поведению.
   По доброму, старому психиатрическому определению, психопат - это  че-
ловек, который либо страдает от требований, предъявляемых ему обществом,
либо заставляет страдать само общество. Так что, в определенном  смысле,
все  мы  психопаты,  поскольку  навязанное  общим  благом  отречение  от
собственных побуждений заставляет страдать каждого из нас.  Но  особенно
это определение относится к тем людям, которые в результате  ломаются  и
становятся либо невротиками, т.е. больными, либо преступниками. В  соот-
ветствии с этим точным определением, нормальный человек отличается  от
психопата - или добрый гражданин от преступника - вовсе  не  так  резко,
как здоровый от больного. Различие, скорее, аналогичное тому, какое  су-
ществует между человеком с компенсированной сердечной недостаточностью и
больным, страдающим некомпенсированным пороком,  сердце  которого  при
возрастающей мышечной нагрузке уже не в состоянии справиться с  недоста-
точным закрыванием клапана или с его сужением. Это сравнение  оправдыва-
ется и тем, что компенсация требует затрат энергии.
   Такая точка зрения на ответственную мораль может разрешить противоре-
чие в Кантовой концепции морали, которое поразило уже Фридриха  Шиллера.
Он говорил, что Гердер - это  одухотвореннейший  из  всех  кантианцев;
восставал против отрицания какой-либо ценности естественных наклонностей
в этике Канта и издевался над ней в
 
   замечательной эпиграмме: Я с радостью служу другу, но, к  несчастью,
делаю это по склонности, потому меня часто гложет мысль, что я не добро-
детелен! Однако мы не только служим своему другу по собственной  склон-
ности, мы еще и оцениваем его дружеские поступки с точки зрения того,  в
самом ли деле теплая естественная склонность побудила его к такому пове-
дению! Если бы мы были до конца последовательными кантианцами, то должны
были бы поступать наоборот - и ценить, прежде  всего,  такого  человека,
который по натуре совершенно нас не переносит, но которого  ответствен-
ный вопрос к себе, вопреки его сердечной склонности,  заставляет  вести
себя прилично по отношению к нам. Однако в действительности мы относимся
к таким благодетелям в лучшем случае с весьма  прохладным  вниманием,  а
любим только того, кто относится к нам по-дружески потому, что это  дос-
тавляет ему радость, и если делает что-то для нас, то не считает,  будто
совершил нечто, достойное благодарности.
   Когда мой незабвенный учитель Фердинанд Хохштеттер в возрасте 71 года
читал свою прощальную лекцию,  тогдашний  ректор  Венского  университета
сердечно благодарил его за долгую и плодотворную работу. На  эту  благо-
дарность Хохштеттер дал ответ, в котором сконцентрирован  весь  парадокс
ценности - или ее отсутствия - естественных наклонностей. Он сказал так:
Вы здесь благодарите меня за то, за что я  не  заслуживаю  ни  малейшей
благодарности. Надо благодарить моих родителей,  моих  предков,  которые
дали мне в наследство именно такие, а не другие наклонности.
   Но если вы спросите меня, чем я занимался всю жизнь и в  науке,  и  в
преподавании, то я должен честно ответить: я, собственно,  всегда  делал
то, что доставляло мне  наибольшее  удовольствие!  Какое  замечательное
возражение! Этот великий натуралист, который -  я  это  знаю  совершенно
точно - никогда не читал Канта, принимает здесь именно его точку  зрения
по поводу ценностной индифферентности естественных наклонностей; но в то
же время примером своей ценнейшей жизни и работы приводит Кантово учение
о ценностях к еще более полному абсурду, нежели Шиллер в своей  эпиграм-
ме. И выходом из этого противоречия становится очень простое решение ка-
жущейся проблемы, если признать ответственную мораль компенсационным ме-
ханизмом и не отрицать ценности естественных наклонностей.
   Если приходится оценивать поступки какого-то человека, в том числе  и
собственные, то - очевидно - они оцениваются тем выше, чем меньше  соот-
ветствовали простым и естественным наклонностям. Однако если нужно  оце-
нить самого человека - например, при выборе друзей, - с той  же  очевид-
ностью предпочтение отдается тому, чье дружеское расположение  определя-
ется вовсе не разумными соображениями - как бы высокоморальны они ни бы-
ли, - а исключительно чувством теплой естественной склонности.
   Когда мы подобным образом используем для оценки человеческих  поступ-
ков и самих людей совершенно разные критерии - это не  только  не  пара-
докс, но проявление простого здравого смысла.
   Кто ведет себя социально уже по естественной склонности, тому в обыч-
ных обстоятельствах почти не нужны механизмы  компенсации,  а  в  случае
нужды он обладает мощными моральными резервами. Кто уже  в  повседневных
условиях вынужден тратить все  сдерживающие  силы  своей  моральной  от-
ветственности, чтобы держаться на уровне требований культурного  общест-
ва, - тот, естественно, гораздо раньше ломается при возрастании  нагруз-
ки. Энергетическая сторона нашего сравнения с  пороком  сердца  и  здесь
подходит очень точно, поскольку возрастание нагрузки, при которой  соци-
альное поведение людей становится некомпенсированным, может быть самой
различной природы, но так или иначе истощает силы. Мораль легче  всего
отказывает не под влиянием одиночного, резкого и чрезмерного  испытания;
легче всего это происходит под воздействием истощающего, долговременного
нервного перенапряжения, какого бы рода оно ни было. Заботы, нужда,  го-
лод, страх, переутомление, крушение надежд и т.д. -  все  это  действует
одинаково. Кто имел возможность наблюдать множество людей в условиях та-
кого рода - на войне или в заключении, - тот знает, насколько  непредви-
денно и внезапно наступает моральная декомпенсация.  Люди,  на  которых,
казалось, можно положиться как на каменную гору, неожиданно ломаются;  а
в других, не вызывавших особого доверия, открываются  просто-таки  неис-
черпаемые источники сил, и они одним лишь своим примером  помогают  бес-
численному множеству остальных сохранить моральную стойкость. Однако пе-
режившие нечто подобное знают и то, что сила доброй воли и  ее  устойчи-
вость - две независимые переменные. Осознав это, основательно учишься не
чувствовать себя выше того, кто сломался раньше, чем ты сам. Наилучший и
благороднейший в конце концов доходит до такой точки, что больше не  мо-
жет: Эли. Эли, ламма ассахфани? В соответствии с этикой Канта,  только
внутренний закон человеческого разума сам по себе порождает категоричес-
кий императив в качестве ответа на ответственный вопрос к себе. Канто-
вы понятия разум, рассудок и ум, интеллект отнюдь не идентичны.  Для
него само собой разумеется, что разумное создание просто не может хотеть
причинить вред другому, подобному себе. В самом слове рас-судок этимо-
логически заключена способность судить, входить в соглашение,  иными
словами - существование высоко ценимых социальных связей между всеми ра-
зумными существами. Для Канта совершенно ясно и самоочевидно то, что для
этолога нуждается в разъяснении: тот факт, что человек не хочет  вредить
другому. Великий философ предполагает здесь очевидным  нечто,  требующее
объяснения, и это - хотя и вносит некоторую непоследовательность в вели-
кий ход его мыслей - делает его учение более приемлемым для биолога. Тут
появляется небольшая лазейка, через которую в  изумительное  здание  его
умозаключений - чисто рациональных -  может  пробраться  чувство;  иными
словами - инстинктивная мотивация. Кант и  сам  не  верил,  что  человек
удерживается от каких-либо действий, к которым его побуждают  естествен-
ные склонности, чисто разумным  пониманием  логического  противоречия  в
нормах его поступков. Совершенно очевидно, что необходим еще  и  эмоцио-
нальный фактор, чтобы преобразовать некое чисто рассудочное осознание  в
императив или в запрет. Если мы уберем из нашего жизненного опыта эмоци-
ональное чувство ценности - скажем, ценности различных ступеней эволю-
 
   1 Господи, Господи, зачем оставил меня? - последние  слова  Христа;
арамейская вставка в греческом и прочих текстах Евангелия.
   ции, - если для нас не будут представлять никакой  ценности  человек,
человеческая жизнь и человечество в целом, то самый безукоризненный  ап-
парат нашего интеллекта останется мертвой машиной без мотора. Сам по се-
бе он в состоянии лишь дать нам средство к достижению  каким-то  образом
поставленной цели; но не может ни определить эту цель, ни отдать  приказ
к ее достижению. Если бы мы были нигилистами типа Мефистофеля и  считали
бы, что нет в мире вещи, стоящей пощады, - мы могли бы нажать пусковую
кнопку водородной бомбы, и это никак бы не противоречило  нормам  нашего
разумного поведения.
   Только ощущение ценности, только чувство присваивает знак плюс  или
минус ответу на наш категорический самовопрос и превращает его в им-
ператив или в запрет. Так что и тот, и другой вытекают не из рассудка, а
из прорывов той тьмы, в которую наше сознание не проникает. В этих  сло-
ях, лишь косвенно доступных человеческому разуму, унаследованное и усво-
енное образуют в высшей степени сложную  структуру,  которая  не  только
состоит в теснейшем родстве с такой же структурой высших животных, но  в
значительной своей части попросту ей идентична. По существу, наша отлич-
на от той лишь  постольку,  поскольку  у  человека  в  усвоенное  входит
культурная традиция. Из структуры этих взаимодействий, протекающих почти
исключительно в подсознании, вырастают побуждения ко всем нашим  поступ-
кам, в том числе и к тем, которые сильнейшим образом подчинены  управле-
нию нашего самовопрошающего разума.
   Так возникают любовь и дружба, все теплые чувства,  понятие  красоты,
стремление к художественному творчеству и к научному познанию.  Человек,
избавленный от всего так сказать животного,  лишенный  подсознательных
стремлений, человек как чисто разумное существо был бы отнюдь  не  анге-
лом, скорее наоборот!
   Однако нетрудно понять, каким образом могло утвердиться мнение, будто
все хорошее - и только хорошее, - что служит  человеческому  сообществу,
обязано своим существованием морали, а все эгоистичные мотивы  челове-
ческого поведения, которые не согласуются  с  социальными  требованиями,
вырастают из животных инстинктов. Если человек задаст  себе  категори-
ческий вопрос Канта: Могу ли я  норму  своего  поведения  возвысить  до
уровня естественного закона или при этом возникло бы нечто, противореча-
щее разуму? - то все поведение, в том числе и инстинктивное, окажется в
высшей степени разумным; при условии, что оно выполняет задачи  сохране-
ния вида, ради которых было создано  Великими  Конструкторами  эволюции.
Противоразумное возникает лишь в случае нарушения какого-либо инстинкта.
Отыскать это нарушение - задача категорического вопроса,  а  компенсиро-
вать - категорического императива. Если инстинкты  действуют  правильно,
по замыслу конструкторов, вопрос к себе не сможет отличить их  от  Ра-
зумного. В этом случае вопрос: Могу ли я возвысить норму моих поступков
до уровня естественного закона? - имеет бесспорно положительный  ответ,
ибо эта норма уже сама является таким законом!
   Ребенок падает в воду, мужчина прыгает за ним, вытаскивает его,  исс-
ледует норму своего поступка и находит, что она -  будучи  возвышена  до
естественного закона - звучала бы примерно так:  Когда  взрослый  самец
Нолю 5ар1еп8 видит, что жизни детеныша его вида угрожает  опасность,  от
которой он может его спасти, - он это делает. Находится такая  абстрак-
ция в каком-либо противоречии с разумом?
   Конечно же, нет! Спаситель может похлопать себя по плечу и  гордиться
тем, как разумно и морально он себя вел. Если бы он на самом деле занял-
ся этими рассуждениями, ребенок давно бы уже утонул, прежде чем он прыг-
нул бы в воду. Однако человек - по крайней мере принадлежащий нашей  за-
падной культуре - крайне неохотно узнает, что действовал он  чисто  инс-
тинктивно, что каждый павиан в аналогичной ситуации сделал бы то же  са-
мое.
   Древняя китайская мудрость гласит, что не все люди есть в зверях,  но
все звери есть в людях. Однако из  этого  вовсе  не  следует,  что  этот
зверь в человеке с самого начала являет собой нечто злое и опасное, по
возможности подлежащее искоренению. Существует одна  человеческая  реак-
ция, в которой лучше всего проявляется, насколько необходимо может  быть
безусловно животное поведение, унаследованное от антропоидных предков,
причем именно для поступков, которые не только считаются сугубо  челове-
ческими и высокоморальными, но и на самом деле  являются  таковыми.  Эта
реакция - так называемое воодушевление. Уже само название, которое  соз-
дал для нее немецкий язык, подчеркивает, что человеком овладевает  нечто
очень высокое, сугубо человеческое, а именно - дух. Греческое слово эн-
тузиазм означает даже, что человеком владеет  бог.  Однако  в  действи-
тельности воодушевленным человеком овладевает наш давний друг и недавний
враг - внутривидовая агрессия в форме древней  и  едва  ли  сколь-нибудь
сублимированной реакции социальной защиты, В соответствии с этим, вооду-
шевление пробуждается с предсказуемостью рефлекса во всех внешних ситуа-
циях, требующих вступления в борьбу  за  какие-то  социальные  ценности,
особенно за такие, которые освящены культурной традицией. Они могут быть
представлены конкретно - семья, нация, Alma Mater или спортивная команда
- либо абстрактными понятиями, как прежнее величие студенческих корпора-
ций, неподкупность художественного творчества или профессиональная этика
индуктивного исследования. Я одним духом называю подряд  разные  вещи  -
которые кажутся ценными мне самому или, непонятно почему, видятся такими
другим людям - со специальным умыслом показать недостаток избирательнос-
ти, который при случае позволяет воодушевлению стать столь опасным.
   В радражающих ситуациях, которые наилучшим образом вызывают воодушев-
ление и целенаправленно создаются демагогами, прежде всего  должна  при-
сутствовать угроза высоко почитаемым ценностям. Враг, или его муляж, мо-
гут быть выбраны почти произвольно, и - подобно угрожаемым  ценностям  -
могут быть конкретными или абстрактными.
   Эти евреи, боши, гунны, эксплуататоры, тираны и  т.д.  годятся  так
же, как мировой капитализм, большевизм,  фашизм,  империализм  и  многие
другие измы. Во-вторых, к раздражающей ситуации такого рода  относится
и по возможности увлекающая за собой фигура вождя, без которой, как  из-
вестно, не могут обойтись даже самые антифашистски настроенные демагоги,
ибо вообще одни и те же методы самых разных политических течений обраще-
ны к инстинктивной природе человеческой реакции  воодушевления,  которую
можно использовать в своих целях. Третьим, и почти самым важным фактором
воодушевления является еще и по возможности наибольшее количество  увле-
ченных. Закономерности воодушевления в этом пункте совершенно  идентичны
закономерностям образования анонимных стай, описанным в 8-й главе: увле-
кающее действие стаи растет, повидимому, в геометрической прогрессии при
увеличении количества индивидов в ней.
   Каждый сколь-нибудь чувствительный человек знает, какие  субъективные
ощущения сопровождают эту реакцию.
   Прежде всего она характеризуется качеством  чувства,  известного  под
именем воодушевления. По спине и - как выясняется при более внимательном
наблюдении - по наружной поверхности рук пробегает  священный  трепет.
Человек чувствует себя вышедшим из всех связей повседневного мира и под-
нявшимся над ними; он готов все бросить, чтобы повиноваться зову Священ-
ного Долга. Все препятствия, стоящие на пути к выполнению  этого  долга,
теряют всякую важность; инстинктивные запреты калечить и убивать сороди-
чей утрачивают, к сожалению, большую часть своей силы. Разумные  сообра-
жения, любая критика или встречные доводы,  говорящие  против  действий,
диктуемых воодушевлением, заглушаются за счет  того,  что  замечательная
переоценка всех ценностей заставляет их казаться не  только  не  основа-
тельными, но и просто ничтожными и позорными.
   Короче, как это прекрасно выражено в украинской пословице: Колы пра-
пор в'эться, про голову нэйдэться.
   С этими переживаниями коррелируются объективно  наблюдаемые  явления:
повышается тонус всех поперечнополосатых мышц, осанка  становится  более
напряженной, руки несколько приподнимаются в стороны и слегка  поворачи-
ваются внутрь, так что локти выдвигаются наружу. Голова  гордо  поднята,
подбородок выдвинут вперед, а лицевая мускулатура создает совершенно оп-
ределенную мимику, всем нам известную из кинофильмов, - героическое ли-
цо. На спине и по наружной поверхности рук топорщатся кожные  волосы  -
именно это и является объективной стороной пресловутого священного тре-
пета.
 
   1 Wenn die Fahne fliegt, ist der Verstand in der Trompete!  (нем.).
Мы дали приблизительный вариант украинской  пословицы  и  будем  призна-
тельны читателям, которые помогут уточнить текст этой поговорки.
 
 
   В священности этого трепета и в одухотворенности воодушевления  усом-
нится тот, кто видел соответствующие поведенческие акты самца  шимпанзе,
который с беспримерным мужеством выходит защищать свое стадо или семью.
   Он тоже выдвигает вперед подбородок, напрягает все тело  и  поднимает
локти в стороны; у него тоже шерсть встает дыбом, что приводит к резкому
и наверняка устрашающему увеличению контура его тела при взгляде  спере-
ди. Поворот рук внутрь совершенно очевидно предназначен для того,  чтобы
вывести наружу наиболее заросшую сторону и тем  усилить  упомянутый  эф-
фект. Общая комбинация осанки и вздыбленной шерсти служит тому же  бле-
фу, что и у горбящейся кошки: она выполняет задачу изобразить  животное
более крупным и опасным, чем на самом деле. Так  что  и  наш  священный
трепет - это не что иное, как попытка взъерошить остатки некогда бывше-
го меха.
   Что переживает обезьяна при своей социальной защитной реакции,  этого
мы не знаем; однако вполне вероятно, что она так же самоотверженно и ге-
роически ставит на карту свою жизнь, как и воодушевленный  человек.  Нет
сомнений в подлинной эволюционной гомологии реакций защиты стада у  шим-
панзе - и воодушевления у  человека;  более  того,  можно  очень  хорошо
представить себе, как одно произошло из другого. Ведь и у нас те ценнос-
ти, на защиту которых мы поднимаемся с воодушевлением, имеют прежде все-
го общественную значимость. Если мы припомним сказанное в главе Привыч-
ка, церемония и волшебство, покажется почти невероятным,  что  реакция,
которая первоначально служила защите индивидуально знакомого, конкретно-
го члена сообщества, все больше и больше брала под свою защиту над-инди-
видуальные, передаваемые традицией культурные  ценности,  имеющие  более
долгую жизнь, нежели группы отдельных людей.
   Если наше мужественное выступление за то, что нам кажется  высочайшей
ценностью, протекает по тем же нервным путям, что и социальные  защитные
реакции наших антропоидных предков, - я воспринимаю это не как отрезвля-
ющее напоминание, а как чрезвычайно серьезный призыв к самопознанию. Че-
ловек, у которого такой реакции нет - это калека в смысле инстинктов,  и
я не хотел бы иметь его своим другом; но тот, кого увлекает слепая  реф-
лекторность этой реакции, представляет собой угрозу для человечества:
   он легкая добыча тех демагогов, которые умеют провоцировать раздража-
ющие ситуации, вызывающие человеческую агрессивность, так же хорошо, как
мы - разбираться в физиологии поведения наших подопытных животных. Когда
при звуках старой песни или какого-нибудь марша по мне  хочет  пробежать
священный трепет, - я обороняюсь от искушения и говорю себе, что шимпан-
зе тоже производят ритмичный шум, готовясь к совместному нападению. Под-
певать - значит класть палец в рот дьяволу.
   Воодушевление - это настоящий автономный инстинкт человека, как, ска-
жем, инстинкт триумфального крика у  серых  гусей.  Оно  обладает  своим
собственным поисковым поведением, своими собственными вызывающими стиму-
лами, и доставляет - как каждый знает по собственному опыту -  настолько
сильное удовлетворение, что противиться его заманчивому  действию  почти
невозможно. Как триумфальный крик очень существенно влияет на социальную
структуру серых гусей, даже господствует в ней, так и инстинкт воодушев-
ленного боевого порыва в значительной степени определяет общественную  и
политическую структуру человечества. Оно не потому агрессивно и постоян-
но готово к борьбе, что разделено на  партии,  враждебно  противостоящие
друг другу; оно структурировано именно таким  образом  потому,  что  это
предоставляет раздражающую ситуацию, необходимую для разрядки социальной
агрессии. Если бы какое-то вероучение на самом деле охватило весь  мир,
- пишет Эрих фон Хольст, - оно бы тотчас же раскололось по меньшей  мере
на два резко враждебных толкования (одно истинное, другое  еретическое),
и вражда и борьба процветали бы, как и раньше; ибо человечество, к сожа-
лению, таково, каково оно есть.
   Таков Двуликий Янус - человек. Единственное существо, способное с во-
одушевлением посвящать себя высшим целям, нуждается для этого в психофи-
зиологической организации, звериные особенности  которой  несут  в  себе
опасность, что оно будет убивать своих собратьев в убеждении, будто  так
надо для достижения тех самых высших целей.
   Се - человек!
 
 
 
   

Обращение

Дамы и господа! Электронные книги представленные в библиотеке, предназначены только для ознакомления.Качественные электронные и бумажные книги можно приобрести в специализированных электронных библиотеках и книжных магазинах. Если Вы обладаете правами на какой-либо текст и не согласны с его размещением на сайте, пожалуйста, напишите нам.

Меню

Меню

Меню

Книги о ремонте

Полезные советы